X

Новости

Сегодня
Вчера
19 мая 2018
18 мая 2018
17 мая 2018

Какое время — такой и пейзаж

Фото: Александр Хомутов

До 29 марта в музее современного искусства ПЕРММ работает выставка «Обещание пейзажа». Данный текст, оснащённый картинками и разговорами, — попытка зафиксировать основные смыслы, идеи и эмоции, что рождаются в результате погружения в это уникальное оптическое пространство российского ландшафта.

Понятно, что всего потенциала выставки этот материал не исчерпал. Каждому новому зрителю ПЕРММский пейзаж обещает новые открытия.

«Центральной темой всех работ, представленных на выставке, является не столько российский пейзаж как таковой, сколько ландшафт и пространство нашей страны в целом», — из пресс-релиза музея.

Слово «ландша́фт» может быть дословно переведено с немецкого как «образ края».

Выставка расположилась на трёх этажах, у каждого этажа свой цвет стен: красный, синий, белый.

«В живописи атмосферу, где „ничего не происходит“, передаёт пейзаж»

Пейзаж получился, но не такой, как все ожидали. Эти слова сказал мне пермский художник Михаил Павлюкевич. У него и Ольги Субботиной (они уже давно составляют творческий тандем) на выставке несколько работ. Мы стояли возле «Пейзажа с фигурами». На белом полотне — бледном и холодном — промышленный пейзаж, выложенный головками спичек. Чиркни — воспламенится. А сверху, перпендикулярно пейзажу, топча его трубы и стены, бредут «ёлочные» человечки. Фигурки сделаны из ваты и тоже очень огнеопасны.

Фото: Александр Хомутов

— ваш пейзаж, — говорю, — принадлежит психической природе, увидели вы его глазом, повёрнутым вовнутрь. Это скорее ландшафт идеи, чем пейзаж реальной жизни.

— Это жизнь, конечно, — не соглашается со мной автор.

Михаил Павлюкевич считает, что смотреть современное искусство надо так же, как слушаешь музыку, — не напрягая разума, чтобы настроение в тебе возникало опосредованно, без нажима со стороны ума. Чтобы свободно рождались и разбегались в разные стороны ассоциации...

Настроение от созерцания «Пейзажа с фигурами» у меня, конечно, возникло. И ассоциации!.. Точнее — напряжение от ландшафта, который вышел людям боком. И всё-таки!.. Прежде чем всё это забродило во мне, я долго вглядывалась в историю Павлюкевича-Субботиной и думала. Зачем пейзаж выложили спичками? Почему человечки перпендикулярны ему?

«Ибо произведение искусства, как и пейзаж, раскрывается во всей своей красоте, лишь когда на него смотрят с определённой точки»

Что бы там не говорили, но у современного искусства своя эстетическая реальность, свои художественные ценности. И это надо принять. Зритель, привыкший к искусству традиционному, академическому, должен настроить свой зрительный аппарат на другой взгляд, чем тот, что применяется им, когда он смотрит на пейзажи, скажем, Левитана или Куинджи, Саврасова или Коровина.

Как настроить себя на выставку «Обещание пейзажа»? Этот вопрос я задала Наиле Аллахвердиевой, арт-директору музея ПЕРММ и куратору проекта.

— На самом деле наша выставка — визуальный аттракцион. Классическая выставка живописи с её традиционными картинами как раз сложнее для восприятия, чем наша. Потому что у нас много инсталляционных работ. А что такое инсталляция? Это микротеатр. Тебе инсценируют сюжет, разворачивают его в пространстве, ты можешь погрузиться в него, очень легко войти, стать соучастником... На нашей выставке мало герметичных работ. Все работы открыты, доступны для понимания даже неподготовленной аудитории.

— Хорошо, — соглашаюсь. — А можем мы, например, дать людям некую систему для восприятия? Скажем, проговорить: не относитесь к этим объектам как к Мадоннам Рафаэлевым. Не пытайтесь искать в них «живую» непосредственную реальность. Это ландшафты субъективные, изобретённые...

— Не могу так сказать, потому что фактически наша выставка — это смесь вымысла и реальности. Есть, например, работы Максима Титова и Максима Каёткина — классическая реалистическая живопись. Но даже реалистическая живопись... Она ведь не реальность изображает, а наши представления о ней. На ней плёнка искусства. Взгляд художника. Если ты придёшь в Лувр и будешь смотреть на Джоконду, ты увидишь, насколько она далека от реальности. Это иллюзия, что классическое искусство понятно, а современное — нет. Ну что там — «Карта центра Перми» Флоренских? Это реальная карта Перми.

— Да! Ужасно реальная и ужасно забавная! Созданная из антикварных инструментов и разного хлама. С Камой в виде ржавой водопроводной трубы. На эту карту надо смотреть, принимая игру, принимая иронию художника... Вот!.. У классического искусства нет такой иронической рефлексии, какая есть у искусства современного.

— Это у Леонардо да Винчи нет? А зачем тебе нужна ироническая дистанция? «Психоделический фургон» Александра Бродского. Суперволшебный, магический объект! Зачем там нужна ироническая дистанция? В это надо влюбиться и наслаждаться.

— Я думаю, что ирония это неплохо. Мы десятилетия жили — да и сейчас живём — в очень серьёзном мире.

— На выставке далеко не все работы ироничны. Некоторые ждут сопереживания. Например, работы группы «Город Устинов». С их пулями-ёлками. Или «Эшелон» группы «Синий суп». Или «Русский лес» на третьем этаже. Работа Петра Белого из пил, старых подоконников, из нашей бедной жизни.

— И даже в этих работах мне видится ирония — в абсолютности художественного образа, радикальности метафоры... Горькая ирония.

— Из чисто иронических работ — прекрасна работа Димы Цветкова «Мягкая Родина». Он делает карту СССР как красное лоскутное одеяло, как нашу бесконечную грёзу об ушедшей стране, которую мы всё никак не можем отпустить — лелеем, украшаем, вышиваем по ней бисером красивые серпы и молоты...

«Пейзаж покажется ему „милым“, если он достаточно привлекателен как место для прогулки»

Я влюбилась в пейзаж с носами. Он напомнил мне о майоре Ковалёве, который вступил в конфликт с собственным носом. «Миражная история». Однако на подиуме под прозрачным колпаком носов было значительно больше: тридцать четыре. Говорят — это реальные носы реальных людей. В масштабе один в один. Длинные, горбатые, курносые... О трагических взаимоотношениях этих носов с хозяевами можно только гадать. Однако реальность «Пейзажа» Таус Махачевой из Дагестана оказалась «миражной» ещё и с другой стороны. Как выяснилось позднее, в дагестанском языке слова «нос» и «гора» — омонимы. Звучат и пишутся одинаково. Ты говоришь «нос», а подразумеваешь гору. Ты говоришь «гора», а подразумеваешь нос. Я бы прогулялась в этом пейзаже с изменённым сознанием. У Таус Махачевой на выставке есть и ещё одна работа: «Скала» — очень похожая на большой нос.

Спрашиваю Ирину Филичкину (член Национальной академии индустрии моды), в каком из пейзажей, увиденных на выставке, она хотела бы погулять. А может, даже и пожить?..

— Из этих пейзажей? — Переспросила Ирина. — О! Я сейчас живу в самом красивом городе на земле (Филичкина живёт в Мюнхене, — прим. ред.). У меня всё в порядке. Но мне бы хотелось среди этих пейзажей попутешествовать. Что я и делаю с удовольствием.

Фото: Александр Хомутов

На выставке много эффектных работ. Одна из них — работа Дмитрия Каварги (художник из Москвы), посвящённая падению Тунгусского метеорита. Расплавленный, изломанный, космологический ландшафт. Сумрачная махина качается, светится изнутри и утробно гудит. Читаю табличку: «Тунгусское существо». Сразу возникает вопрос к автору:

— Расскажете про своё «Тунгусское существо»?

— Оно не существо. Оно вещество. Это ошибка.

— Оговорка по Фрейду?

— Да. Оговорка. Надо исправлять, конечно.

— А я-то решила, что после падения метеорита земля мистическим образом ожила.

— Вещество — оно и так живое. Это пластичная субстанция.

— Это пластмасса? Как вы её плавили?

— Технологии накопились за годы.

— Сначала была идея?

— А как вы думаете? Думаете, что сначала воплощение, а потом идея?

— Думаю, что сначала бывает некое движение, которое потом ведёт к образу.

— Да, движение. Я его месяц делал.

— вы всегда работаете с пластмассой? Делаете вещества?.. А существа?

— Аморфные вещества. И существа тоже...

Сомнамбулический получился разговор. Но самое любопытное, что «Тунгусское вещество» Дмитрия Каварги (табличку потом исправили) среди реальных пейзажей Перми нашло себе неожиданным образом «брата-близнеца» — егошихинский овраг. Если посмотреть на овраг с третьего или четвёртого этажа музея — посмотреть зимой, когда деревья торчат голыми палками вверх, а среди них проступают таинственные пустоты и черноты — то можно и перепутать искусство с жизнью.

«Реальность» постоянно караулит художника, чтобы помешать его бегству»

Зрители смотрят на пейзажи, а пейзажи — на зрителей. Почти буквально — с полотен Александра Сигутина. Вот одно из его пустотных полотен (серия «Сравнительные пейзажи»): гипотетическое лицо, подобное маске Фантомаса (Фантомас — социопат, садист, гениальный преступник, скрывающийся за личиной, один из популярных антигероев мирового кино). И два глаза — как два прыжка из пустоты. Один смотрит на нас пейзажем Крыма, другой — Кавказа. Взгляд недобрый, зловещий...

Искусство — кажется, это Лев Толстой сказал — есть сообщение чувства. Про чувства спрашиваю у Владимира Абашева (доктор филологических наук, культуролог, заведующий кафедрой журналистики и массовых коммуникаций Пермского государственного национального исследовательского университета). Мы уже на третьем этаже — в последнем красном зале. Прошли и синий, и белый. Самое время подвести итог.

— Куда вас привело «Ожидание пейзажа»? Пейзаж состоялся?

— Пейзаж на этой выставке как зияющая рана. Эту выставку надо назвать не «Ожидание пейзажа». Это неточно. Ожидание ведь в будущее обращено. А здесь постапокалипсис. Бесприютные, раненые, бесконечные пространства. Поезда в тупиках. Нескончаемые эшелоны, которые идут на последнюю войну. Полное отсутствие человека. А если и наткнёшься на людей, то они бредут из ниоткуда в никуда... Сквозь метель...

— Но и на традиционном пейзаже нет человека.

— Да, да, да!.. Но здесь традиционный пейзаж, очевидно, уже невозможен. Вот такой простодушный, наивный, на голубом глазу вид местности... Здесь понимаешь, что такое производство, когда человек пишет берёзки при закате солнца или восход над сонной речкой... Это прекрасно, красиво и никуда не ушло...

— А тут другая история.

— Да, совсем другая история. Я хожу по этим залам и вспоминаю Владимира Сорокина «Метель», отчасти Андрея Тарковского — его фильм «Сталкер». Эти две вещи про это. А выставка сильная! И, как ни странно, тут ландшафты и пространства очень отвечают ощущению момента в целом — социальному, культурному, политическому. И это чувство возникает у простого посетителя, каким являюсь и я — человек, который специально не занимается изобразительным искусством. Я просто пришёл в музей, смотрю, а у меня рождаются мысли, эмоции...

— Меня сильно впечатлила сюрреалистическая история с носами, — поворачиваю разговор в сторону предметности. — На втором этаже под стеклом, стеклянным колпаком, много носов. Нос к носу. И тишина!.. Экивок в сторону майора Ковалёва? Это у него нос сбежал...

— Ну, конечно, гоголевский нос! Нос — это очень мифологизированная часть тела.

— И такое чувство, что сбежал нос уже ни у него одного.

— Вот вы уже и концептуализируете. (Смеётся.) Это то, что осталось от человека в этом ожидании пейзажа. Но выставка как проект — она очень сильная.

— Как бы вы определили силу выставки?

— Во-первых, собранностью общей концепции, когда есть некое высказывание, настроение, которое пронизывает всю экспозицию. А второе — это наличие отдельных сильных и захватывающих тебя вещей.

— А что вас особенно захватило?

— Великолепные видеоинсталляции. «Эшелон» на первом этаже. На третьем этаже — лес с метрономами, «Метель» группы «Синий суп», сгорающее кресло (Дмитрий Булныгин «Самопал»), девушка с колонадой (Владимир Логутов «Конец концептуальной эпохи»)...

— Последняя работа, по-моему, очень лирическая...

— Да. И дворянская усадьба, и как бы советский Парк культуры и отдыха... А кругом всё рушится, горит, низвергается... «Последний день Помпеи» и Борисов-Мусатов в одном флаконе.

Какие времена — такие пейзажи. А выставка, действительно, прекрасна: не в смысле красоты и гармонии. Их здесь нет. А в смысле интенсивности чувства, заложенного кураторами в экспозицию.

Фото: Александр Хомутов

«Не слишком ли смело пытаться обозначить предмет, пусть даже самый простой, лишь некоторыми из многих имён?»

Уже выходя из музея, я вдруг вспомнила четыре строчки из Бродского. И потом они у меня всё время вертелись в голове:

Ты, в коричневом пальто,
я, исчадье распродаж.
Ты — никто, и я — никто.
Вместе мы — почти пейзаж.

В общем, все мы тоже пейзаж. В том смысле, что, как деревья, овраги и дороги, составляем вид местности, образ края.

***

В качестве подзаголовков использованы цитаты из книги Х. Ортеги-и Гассета «Дегуманизация искусства».