X

Новости

Сегодня
Вчера
2 дня назад

Поэтика рек и мостов: лекция Владимира Абашева

38статей

В этом проекте мы расшифровываем и публикуем самые важные и яркие, на наш взгляд, речи общественных, политических и культурных деятелей.

Тема пермских рек, малых рек, оврагов и мостов в принципе неисчерпаема — это хорошо видно по тому, какое место пермские речки и долины сегодня занимают в городской повестке (и в том числе в наших публикациях). К этим темам обращено внимание городских активистов и инициативных групп, ей посвящены целые фестивали и многие мероприятия. А в Музее современного искусства PERMM месяц назад открылась тематическая выставка «ИмяРек», которая демонстрирует, что работать с речной тематикой можно самыми разными средствами — в том числе художественными и поэтическими. Иллюстрацией к этому тезису послужила и прошедшая в PERMM лекция доктора филологических наук и литературоведа Владимира Абашева, посвящённая поэтике рек и мостов. Мы публикуем эту лекцию с незначительными сокращениями.

— Сегодня я вспомнил одну строчку Блока, которая могла бы стать предисловием к тому, о чём я буду говорить. Строчка такая: «Ты помнишь? В нашей бухте сонной / Спала зелёная вода». Унылый городок, обыденность, всё привычно, никаких событий — и вдруг в бухту этого городка входит эскадра, четыре линкора. Матросы спускаются, гуляют по берегу, и мир для городка распахивается. А концовка стихотворения формулирует взаимоотношения между человеком и миром вообще:

«Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран —

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман!»

Это красиво и очень глубоко: речь здесь идёт о том, как нужно видеть вещи, как сквозь обыденность проступают более глубокие измерения. Один толчок — и всё становится странным. Про «цветной туман» мне тоже нравится — ведь облако мерцающих смыслов, в сущности, окутывает любой предмет, потому что у каждого предмета есть смысловая глубина, своя археология значений, своя вписанность в историю.

Владимир Абашев Фото: Максим Артамонов

Я буду говорить о мостах и реках. Это обычные предметы нашего ландшафта. Но речь пойдёт не о вещах самих по себе, но об археологии этих вещей, о тех смыслах и значениях, которые они накопили.

Первый из тех, кого я хотел бы упомянуть в этой связи — Саймон Шама, историк искусств из Кембриджа. Это новый тип публичного интеллектуала, он часто выступает по телевидению и имеет дар шоумена. В одной из первых его книг содержится мысль о том, что ландшафты — горы, реки, берега, овраги — это скорее произведения культуры, чем природы, это конструкции нашего воображения, проецируемые на дерево, воду и камень. Когда какая-либо идея о ландшафте, миф или образ укореняются — они становятся источником производства метафор более реальных, чем их референты, они становятся частью пейзажа». Это действительно так. Ландшафт связан с нашими глубокими переживаниями. Подъём на гору — это всегда некое символическое восхождение. Что, скажем, сподвигает людей забираться на Эверест? Не только спортивные подвиги, но и уникальные переживания. Каждая гора — это лестница в небо, и каждый подъём на гору — это восхождение. Аналогично — со спуском в овраг. Самое мистичное место в Перми — это егошихинский овраг. Вы спускаетесь в глубины, там начинается какая-то хтонь, и это по-настоящему грандиозно и напрямую связано с нашим воображением.

Второе имя, которое я упомяну — Алексей Фёдорович Лосев, человек серебряного века, который прожил всю советскую историю и принадлежит к поколению людей, создавших серебряный век. У него есть книга «Диалектика мифа», вышедшая в 1930 году. Как она вышла — непонятно, в 30-м году такие книги выходить уже не могли. Но она вышла. Её прочитали и ужаснулись, Лосева с женой приговорили к десяти годам, он попал на Беломорканал и почти полностью потерял зрение. Но ему повезло: в 33-м году его освободили, в его освобождении важную роль сыграл Максим Горький.

Лосев дал нам совершенно новое отношение к мифу. В книге «Диалектика мифа» он пишет:

«По-моему, даже всякая неодушевленная вещь или явление, если их брать как предметы не абстрактно-изолированные, но как предметы живого человеческого опыта, обязательно суть мифы. Все вещи нашего обыденного опыта — мифичны; и от того, что обычно называют мифом, они отличаются, может быть, только несколько меньшей яркостью и меньшим интересом».

Вот обычный стул. Но если рассматривать его как предмет живого человеческого опыта, он может оказаться самой дорогой вещью в вашей жизни. Эта совершенно особая идея отрешает вещи от рационального взгляда. И в результате вещь, оставаясь сама собой, приобретает особую глубину.

Третье имя, которое будет упомянуто сегодня — Гастон Башляр. Его последние эссе собраны в книге «Поэтика пространства». Поэт и художник для Башляра — это тот человек, который схватывает и понимает цветные ауры вещей. Башляр пишет: «Какое множество грёз надо было бы рассмотреть при простом упоминании о Двери. Дверь — это целый космос приоткрытого». Скажем, вот моё детское воспоминание: дверь в кладовку, в которой висели освежёванные бычьи туши. В приоткрытой двери я видел бычью голову, и я подходил к этой двери со страхом и любопытством.

Если перевести человеческую жизнь на язык вещей, перед нами выстроится цепочка дверей — например, до кабинета ректора (это тоже часть биографии) или приёмной президента: люди сидят в ней в неизъяснимом трепете перед дверью, за которой — средоточие власти. Это ведь действительно хорошая мысль: пересказать жизнь человека через вещи, с которыми он встречался.

Если о дверях можно рассказать так много, то о мостах, наверное, ещё больше. Я взял два текста двух авторов, и оба они пишут о том, что есть вокруг нас. Первый — Алексей Иванов. Вот фрагмент из романа «Географ глобус пропил», разговор Служкина с Машей:

«Мы вроде бы в одном районе живём и как будто бы в разных мирах... Здесь у меня прошло детство. Это для вас — тех, кто приехал жить в новостройки, — „Речники“ пустой звук, затон вроде заводского склада, а домишки эти — бараки. Для нас же всем этим мир начинался, а продолжался он — Камой... И поэтому Кама, затон — для меня словно бы символ чего-то... Живем мы посреди континента, а здесь вдруг ощущаешь себя на самом краю земли, словно на каком-нибудь мысе Доброй Надежды... Конечно, в детстве мы ничего этого не понимали, но ведь иначе и не считали бы Каму главной улицей жизни. И в нашей жизни все было связано с этой рекой, как в вашей жизни — с автобусной остановкой».

Обратите внимание на это ощущение границы миров. Река всегда такова, река — это край мира, река отрешает тебя от целого континента, а мост — соединяет миры.

Второго автора зовут Владимир Котельников. Вот его стихотворение:

Рассвет, густой туман при полном штиле.

И, в тщетном ожидании зари,

У кромки дымной пропасти застыли

На пристани речные фонари.

Никто не растолкует им, что эта,

В бетоне, пядь последняя земли,

Что за литьем чугунным парапета

Нет берега привычного вдали.

Здесь мы встречаем то же самое ощущение, древнее речное чувство.

Дальше я буду говорить о том, как пермские поэты и писатели чувствовали археологию моста и реки. Мост — это один из главных символов человеческой культуры, а строительство мостов всегда было сакральным делом. Любой шаман по сути строит мост между миром духов и миром людей, мост является местом встречи этих двух миров, местом для откровений, местом, где могут столкнуться прошлое и будущее. Но у моста есть и тёмные, зловещие значения. В иранской мифологии есть образ моста, который соединяет наш мир с загробным, и если по нему идёт грешник, то мост сужается до толщины волоса, и человек падает в огненную бездну, а праведник проходит по широкому мосту в райские кущи. Или мост Биврёст, ставший популярным благодаря фильмам Marvel — радужный мост, соединяющий мир богов и людей, мост, который разрушится с наступлением Рагнарёка.

Радужный мост Биврёст

И перед тем, как продолжить разговор о пермских авторах, я хочу процитировать ещё два поэтических отрывка. Бориса Пастернака:

Вчера я родился. Себя я не чту

Никем, и еще непривычна мне поступь

Сейчас, вспоминаю, стоял на мосту

И видел, что видят немногие с мосту.

... и Владимира Маяковского:

Волны устои стальные моют.

Недвижный,

страшный,

упершись в бока

столицы,

в отчаяньи созданной мною,

стоит

470 на своих стоэтажных быках.

Небо воздушными скрепами вышил.

Из вод феерией стали восстал.

Глаза подымаю выше,

выше...

Вон!

Вон —

опершись о перила моста̀...

Как видим, мост становится не только местом встречи двух миров, но в том числе и местом встречи с самим собой. В этом смысле нужно вспомнить ещё и Николая Гумилёва — его «Заблудившийся трамвай». Именно на мосту автора пронзает озарение, он попадает в средостение времён, просто проезжая мост через Неву. И он с облегчением вздыхает, когда снова выносится в привычный мир и видит Медного всадника.

Фрагмент картины Эдварда Мунка «Крик»

И ещё — мост как место озарения. На таком мосту открывается Мунку ужас бытия, именно он запечатлён на известной картине. Вот отрывок из воспоминаний художника:

«Я шёл по тропинке с двумя друзьями — солнце садилось — неожиданно небо стало кроваво-красным, я приостановился, чувствуя изнеможение, и опёрся о забор — я смотрел на кровь и языки пламени над синевато-чёрным фьордом и городом — мои друзья пошли дальше, а я стоял, дрожа от волнения, ощущая бесконечный крик, пронзающий природу».

Такова семантика моста. А мы переходим дальше — к пермским авторам. Вот это — портрет Владимира Радкевича кисти Евгения Широкова. Я обращаю внимание на одну деталь: Радкевич изображён на фоне моста.

Портрет Владимира Радкевича

«Камский мост» — это одно из его знаковых стихотворений. В нём очень странная вещь происходит — с одной стороны, перед нами железобетонная советская риторика. Но в этой риторике прорастают мифологические смыслы. И камский мост оказывается мифологическим, это мост испытания на верность и прочность, этот мост проходит над разрушенным миром зла, над бездной. Мифологические смыслы так прочны, что никакая риторика их не задавит. И мост Радкевича — это грандиозный мост-испытание.

Встаньте,

люди!

Прильните к окнам:

Начинается

Камский мост

Эта вещь написана в 1972 году, а как раз в семидесятые в нашей местной культуре рождается поколение, которое начинает разрушать риторику советского мифа. Следующий персонаж — представитель этой культуры. Владислав Дрожащих.

Слава написал своё «Виденье моста» в 1976 году, но этот мост абсолютно другой — не такой, как у Радкевича. Он взрывает железобетонную риторику и возводит фантом — мост ведущий в мир праздника.

К ступням невидимкой подброшенный мост

Гигантскою веткой мерцал от рубинов

Авто уходящих, чей бисерный хвост

В дожде осыпался, шипуч и малинов»

Вот так столкнулись два моста — Радкевича и Дрожащих. Тогда начиналось новое время, новые поэты и голоса. Но самый поразительный и глубокий «Мост» написал молодой поэт Дмитрий Банников. Он был юристом и поэтом, и в своём поразительном тексте душу и миф моста он понимает с невероятной глубиной, хотя самого моста в тексте и нет, им становится сама Кама.

Внезапно ударило двадцать четыре.

Стал жалок обмякший вороний полет.

Желая проверить изменчивость в мире,

Я вышел на лед.

Он понял то, что поняли ещё символисты: постижение сокровенного невыразимо и непереводимо, только переживаемо. И это стало для него роковым откровением — вскоре он погиб. Но уже один этот текст позволяет говорить о нём как о сильном поэте.

Ещё один пермский автор, которого нельзя обойти вниманием — Леонид Юзефович и его роман «Казароза». В романе тоже описано путешествие во времени. Человек, который пережил напряжённый роман, чью любовь убили на сцене, возвращается в Пермь спустя много лет и всё переживает снова, всё это живёт в нём каким-то странным сердечным обрывом. Вот отрывок из финальной части романа:

«Состав стал изгибаться, поворачивая к реке. Поворот был крутой, синий фонарь у какого-то склада с минуту, наверное, не исчезал из виду. Вагоны обтекали его по дуге, и он все висел за окном, лишь слегка меняя оттенок цвета, по-разному мерцая в сгущенном скоростью воздухе, пока и его вслед за другими не сдуло грохочущей тьмой. Синий огонь у склада пропал, открылась цепочка фонарей на новом автомобильном мосту. Все, что мелькало за окном, поехало вниз, крыши домов оползли на уровень железнодорожной насыпи. Бледное небо майской ночи опустилось вместе с ними и заполнило собой все окно. Стук колес, не отраженный эхом, сделался тише. Кама надвинулась рвущим сердце темным простором».

Вся глубина переживания схвачена, поймана и связана с мостом. Герой понимает, что жизнь прожита, главное уже позади и ничего невозможно вернуть.

Говоря о Каме, нужно вспомнить ещё двух авторов. Первый — Михаил Осоргин — молодой провинциал, который окончил гимназию в Перми, уехал в Москву, связался с эсэрами, был судим и бежал в Италию, а вернувшись в Россию, стал председателем Всероссийского союза журналистов. В 22-м году его выслали из страны, и тогда к нему вернулось пермское прошлое — он написал книгу «Времена». О Каме, Егошихе, старой Перми. Вода и Кама были для этого человека религией, Кама была для него средостением миров. Во всём этом была некая мистическая жилка: вода воспринималась им как стихия очищения, а Кама — как место самоидентификации.

Василий Каменский с афишей выступления футуристов в Казани и сборником «Молоко кобылиц» в руке. 1914 г.

Это же понимание Камы как особого места было свойственно для Василия Каменского. Каменский — очень странный человек. Как поэт он был бесталанный совершенно, но зато сама жизнь его была очень талантлива. Кама для Каменского была местом, где человек обретает самого себя. Он даже свою фамилию мифологизировал, говоря о себе как о человеке Камня и человеке Камы. Интересно, что в отличие от практически всех футуристов, которые уходили в универсальную утопию, для него навсегда осталась важной локальная тематика.

«По-настоящему серьёзно я возлюбил волшебницу Каму после того, когда тонул в ней шестой раз: едва из-под плотов вытащил меня за волосы рыбак. Обсушившись у костра в качестве бывшего утопленника я призадумался и решил, что Кама — вещь непостижимо чудесная, таинственная Кама вот вдруг воротами распахнулась».

«Распахнулась воротами»! Здесь мы снова возвращаемся к образу дверей и ворот. И в данном случае это дверь к подлинности, которую Каменский прочувствовал и передал в этой метафоре.

И на этом я бы поставил точку.

***

Рецензия Юрия Куроптева на выставку «Имя рек» в Музее PERMM.

Тесты «Звезды» про малые реки: «Стикс, Рай или Танатос?» и «Это не говнянка», а также тесты про мосты и творчество поэта Василия Каменского.