X

Новости

Сегодня
Вчера
2 дня назад
19 октября 2018
18 октября 2018

«Я чуть не тронулась умом и не могла спать без лекарств». Глава из мемуаров Пегги Гуггенхайм — о разрыве с художником Максом Эрнстом

22статьи

В этой рубрике мы публикуем рецензии на книги. А также анонсы и отрывки книг, готовящихся к выходу в ведущих российских издательствах.

Фото: Stefan Moses

Издательство Ad Marginem совместно с музеем современного искусства «Гараж» выпустило мемуары Пегги Гуггенхайм (1898-1979). «На пике века» — откровенная и насыщенная история жизни одной из самых влиятельных женщин в мире искусства. Пегги Гуггенхайм собрала лучшую коллекцию искусства первой половины прошлого столетия, в 1938 году открыла свою первую галерею современного искусства в Лондоне, а впоследствии — культовую галерею «Искусство этого века» в Нью-Йорке. После короткого брака со своим третьим мужем, художником Максом Эрнстом, Гуггенхайм вернулась в Европу, обосновавшись в Венеции, где прожила всю оставшуюся жизнь, открыв там один из самых посещаемых сегодня музеев современного искусства в Италии. С разрешения издательства интернет-журнал «Звезда» публикует главу «Конец моей жизни с Максом Эрнстом». В ней Пегги Гуггенхайм рассказывает о разрыве со своим мужем, который увлекся молодой сюрреалисткой Доротеей Таннинг.

Однажды вечером, когда у меня было свидание, я сказала Максу, что иду на концерт с Путцелем Говард Путцелькуратор галереи. Он и правда часто водил меня на концерты по воскресным вечерам. Но именно в тот день Макс почему-то заподозрил, что я иду не с Путцелем, и внезапно позвонил ему спросить, за сколько он может продать свою картину де Кирико. Я предупреждала Путцеля, но он уснул. Проснувшись от телефонного звонка, он взял трубку и, к своему ужасу, услышал Макса. Конечно же, было уже поздно идти на попятную, и он, собравшись, сказал: «Я позвоню тебе позже», и положил трубку. Он перезвонил Максу и сказал, что оставил меня в опере и сам пошел домой, потому что забыл выключить электрическую плиту. Когда я подходила к дому, я увидела на углу Путцеля в одном пальто, накинутом поверх пижамы. Шел снег. Он рассказал мне, что случилось, и когда мы дошли до дома, нам открыл дверь Макс. Я расхохоталась, потому что делать было уже нечего. Путцель ретировался.

19 января 1943 года стукнуло ровно девять лет со дня смерти Джона Холмса Джон Холмсвторой муж Пегги Гуггенхайм. Я все еще тяжело переживала эту годовщину. Обычно я старалась проводить ее с Эмили, но в этот раз Эдита и Айра Моррис устроили в честь нас вечеринку. Поздно вечером я сорвалась и убежала с нее в кошмарной истерике. Айра последовал за мной в большом беспокойстве, но я сказала ему, что иду к Эмили. Придя к ней, я разрыдалась и сказала, что между мной и Максом все кончено и что я никогда к нему не вернусь. Я сказала, что он не способен на настоящие эмоции и совершенно чужд моей внутренней жизни, и что я вышла за него замуж, потому что его, как ребенка, подкинули мне на порог. Но теперь я ему не нужна. Утром я пошла домой сообщить Максу о своем решении. Он волновался, потому что я никогда еще не уходила на всю ночь. Он сразу же позвонил Джимми и сказал, что я дома. Его забота очень тронула меня, и меня тут же втянуло обратно в мою семейную жизнь.

На следующей выставке в «Искусстве этого века» мы представили работы трех художников: расписанные бутылки Лоуренса Вэйла, сюрреалистические объекты Джозефа Корнелла и чемодан Марселя Дюшана — небольшой саквояж из свиной кожи, который он изобрел для демонстрации своих работ. Я часто представляла, как было бы забавно взять с собой на отдых этот чемодан вместо обычной сумки с вещами.

Пегги Гуггентхайм и ее муж художник Макс Эрнст

Третья выставка состояла из работ тридцати одной художницы. Эту идею мне подсказал Марсель Дюшан еще в Париже. Поданные работы оценивало жюри, состоявшее из Макса, Бретона, Марселя, Джеймса Суини, Джеймса Соби, Путцеля, меня и Джимми, который ушел посередине сессии, когда за ним пришла его девушка. Он боялся, что ее картину не примут (как и случилось), и поспешил удалиться. Джипси Роза Ли сделала очень остроумный автопортрет-коллаж, который вошел в выставку.

Эдвард Алден Джуелл, художественный критик «Нью-Йорк Таймс», после посещения моей выставки опубликовал большую статью, в которой написал:

«Лифтер, чрезвычайно интересующийся „Искусством этого века“, сообщил мне по дороге наверх, что сегодня он особенно тщательно отмыл лифт (он и вправду выглядел безупречно чистым), потому что во второй половине дня ожидался визит Джипси Розы Ли».

Управляющий домом, чрезвычайно завистливый господин, уволил молодого человека за такое внимание к нему со стороны общественности. Когда я рассказала о случившемся мистеру Джуеллу, он сильно расстроился, решив, что это его вина. Мы близко подружились с мистером Джуеллом, и позже я стала его называть по-французски Mon Bijou de l'Époque Мой бриллиант эпохи (франц.). Так он отзывался о галерее сюрреализма в «Нью-Йорк Таймс»:

«...она имеет несколько устрашающий вид, как будто в конце концов зритель окажется на стене, а произведения искусства будут прогуливаться по залу, отпуская комментарии — приятные или не очень, это уже зависит от ситуации».

Я заставила Макса много помогать мне с этой выставкой. Он ходил в гости к художницам, выбирал картины и привозил их на автомобиле в галерею. Ему ужасно это нравилось, потому что он любил женщин, и некоторые из них были весьма хороши собой. Его всегда привлекали женщины, которые рисовали. Одну из них звали Доротея Таннинг; это была красивая девушка со Среднего Запада. Она была претенциозна, скучна, глупа, вульгарна и чудовищно одевалась, но имела некоторый талант и подражала Максу, что крайне ему льстило. Она настолько явно искала любовных приключений и так напирала во всем, что просто становилось неловко. Она хотела стать членом жюри, но мне пришлось ей отказать. Мы познакомились с ней у Жюльена Леви год назад, и Макс сразу же ей увлекся. Теперь они подружились, и пока я целыми днями пропадала в галерее, Макс был счастлив в новом обществе. Еще она играла с ним в шахматы, чего я не умела. Макс проявлял большой интерес к ее живописи, хотя это меня приводило в недоумение с учетом огромной пропасти между ее талантом и талантом Леоноры, которая обладала задатками гениальности. Я не могла понять его увлечения. Макс жалко мне возражал и говорил, что она совсем не fille de rien fille de rienникчемная девица (франц.), как я ее называла.

Однажды вечером я открыла срочное письмо от мисс Таннинг, адресованное Максу. Это была глупая записка на ломаном французском с приложенным лоскутом голубого шелка, который, как она утверждала, был прядью ее волос. Я вышла из себя от ревности, решив, что Макс скучает по ней так же, как она по нему. Она уехала куда-то на Средний Запад. После прочтения письма я несколько раз что есть силы ударила Макса по лицу. Но он, скорее всего, даже не воспринял письмо всерьез, потому что потом прочитал его вслух нам с Эмили, пытаясь доказать, что это не любовное послание. Ему оно просто показалось забавным.

Как-то вечером Александр Колдер пригласил нас на один из своих bals musette танцевальных вечеров (франц.) в бистро на углу Первой авеню и Девяностой улицы. Макс настоял на том, чтобы мы взяли с собой мисс Таннинг. Меня это разозлило, к тому же я плохо себя чувствовала и не хотела идти. Макс сказал, что пойдет без меня. Я знала, что Колдер не любит Макса и что вряд ли мисс Таннинг там будут рады; в любом случае, я сгорала от ревности и унижения. Я позвонила Максу домой к мисс Таннинг и запретила ему приводить ее на bal musette, пригрозив, что не пущу его домой. Она вмешалась в разговор и сказала, что не хочет становиться причиной разлада между мной и Максом и немедленно отправит его ко мне. Он вернулся, но я не стала с ним разговаривать и ушла из дома.

В другой день Макса пригласили на вечеринку без меня, и, хотя он сначала отказался, я заставила его принять приглашение, потому что хотела провести вечер с Марселем. Макс позже утверждал, что именно это разрушило наш брак; я дала ему полную свободу, и он впервые провел целую ночь в обществе мисс Таннинг и в результате в нее влюбился. Все это было зря, потому что мне не удалось найти Марселя, и я вместо этого повела Пегин в театр. На следующий день мы пошли на коктейли к Синди Дженису, куда неожиданно приехала мисс Таннинг; Макс ужасно испугался и спросил, буду ли я скандалить. Я сказала: «Конечно, нет», и проигнорировала ее, как всегда поступала с тех пор.

Через несколько дней у Курта Селигмана дома проходило собрание сюрреалистов, и Марсель Дюшан позвал Макса туда по телефону. Макс изо всех сил пытался отговорить меня ехать с ним, поскольку там была мисс Таннинг. Я настолько вышла из себя, что оставила его у порога и потребовала отдать мне ключ от дома. Естественно, после этого он отправился жить к мисс Таннинг. Однако через несколько дней из службы во флоте вернулся в отпуск ее муж, и им с Максом пришлось бежать. Максу было сложно найти жилье в Нью-Йорке, и он не решался просить о помощи наших друзей, потому что это вызвало бы проблемы со мной.

В отчаянии я пошла к Бретону. Его очень удивило мое состояние, и он сказал, что я должна как минимум увидеться с Максом и поговорить с ним. Он отчитал меня за то, что я забрала у Макса ключ, и сказал, что нельзя так поступать с подданным враждебного государства. Я ответила, что Макс сам виноват, раз не взял с собой на собрание сюрреалистов и столько раз меня унижал. В итоге Джимми заставил Макса встретиться со мной.

Когда Макс пришел, я сходила с ума от горя и сказала ему, что покончу с собой, если он не вернется. Он ответил, что сейчас едва ли подходящее время для попытки возобновить нашу совместную жизнь и что нам сначала надо успокоиться. Он спросил, позволю ли я ему сначала съездить с мисс Таннинг в Аризону, а потом вернуться ко мне. Со мной чуть не случилась истерика.

В то время я была в состоянии такого нервного расстройства, что Пегин приходилось всюду ходить со мной. Я даже не смотрела по сторонам, когда переходила дорогу. Как-то вечером мы пригласили Бретона на ужин, надеясь улучшить ситуацию, но стало только хуже. На ужине оказались Макс, Мэри, Марсель и еще несколько людей. Мы начали спорить о журнале «VVV», который издавали Марсель, Бретон и Макс. Макс до этого обещал мне в этом журнале бесплатную рекламу моей галереи, но теперь Бретон отказал мне. Я хотела ее получить из принципа, потому что считала, что много сделала для сюрреалистов. Но Бретон твердил, что он положил всю жизнь на алтарь истины, красоты и искусства и от остальных ожидает того же. Пегин сказала, что все сюрреалисты mesquin мелочные (франц.) со своими бесконечными склоками. Бретона возмутило, что его оскорбляет маленькая девочка, и он обвинил меня в том, что моя дочь позволяет себе такое под моей крышей. Макс в этот момент сбежал к мисс Таннинг, которая названивала ему весь вечер.

На этом закончились мои отношения с Максом, и он исчез на несколько дней. Пегин пыталась помирить нас, но безуспешно. При следующей встрече я сказала Максу, что готова отказаться от Марселя, если он откажется от мисс Таннинг, но он ответил, что если я устала от Марселя, то несправедливо требовать от него из-за этого расстаться с мисс Таннинг. Однажды вечером он пошел со мной на вечеринку и рассказал мне все об их беспечной жизни. Он вел себя так, словно собирается остаться со мной, но после ужина проводил меня домой и уехал к мисс Таннинг. Мне кажется, он просто хотел появиться со мной на публике, чтобы сбить людей с толку. Все это время я проводила ночи с Марселем, который был со мной очень добр и выполнял роль скорее сиделки, нежели любовника. Я чуть не тронулась умом и не могла спать без лекарств.

Макс приходил каждый день и рисовал в своей мастерской. Однажды днем в воскресенье, когда у меня была Эмили, мы выпили чай с Максом, и он пошел наверх рисовать дальше. Я попросила Эмили подняться к нему и поговорить с ним от моего имени. По какой-то странной причине я ужасно боялась жить одна. Я попросила ее сказать Максу, что я во всем виню себя, не хочу рушить наш брак и готова ждать, пока не закончится его роман. Первым делом она спросила у него, как он полагает, что я думаю о его новой картине. Он ответил, что не знает, так как меня больше не интересуют его работы и мы не видимся; он сказал, что я деструктивный по натуре человек, что я разрушила нашу жизнь и уже двадцать лет влюблена в Марселя. После этого Эмили передала ему мое послание и спустилась, сказав, что мое предложение заставило его задуматься. В начале той зимы Макс звал меня с собой в Аризону, но я отказалась оставлять галерею и сказала Эмили, что скорее рискну своим браком, чем откажусь от «Искусства этого века».

Когда Макс говорил о мисс Таннинг, он постоянно противоречил сам себе. Иногда он говорил, что не влюблен в нее и испытывает только физическое влечение. Иногда он говорил, что чувствует себя котом, который норовит сбежать. Однажды он сказал мне, что наши отношения были обречены и что он был влюблен в меня только в Марселе — ровно до тех пор, пока не встретил Леонору.

Он то просил меня дождаться окончания его романа, то говорил, что в этом нет смысла и что он сразу захочет завести новый. Еще он сказал, что я закатываю слишком много истерик и жить со мной невозможно.

Джимми считал, что мне должен помочь психоанализ. Единственным, кого я хотела видеть своим психоаналитиком, был Бретон, который работал психиатром в последнюю войну. Я пригласила его на обед и рассказала о своих переживаниях. Когда он услышал о Марселе, то сказал, что Максу никогда не позволит вернуться гордость. Бретон считал, что я зашла слишком далеко, — он сам бы не выдержал всего того, что я причинила Максу, и спросил, почему я не живу с Марселем вместо того, чтобы страдать из-за Макса. Я ответила, что у Марселя есть Мэри Рейнольдс и у нас не может быть серьезных отношений. Тогда Бретон сказал, что рад бы мне помочь, но не обладает нужной квалификацией для психоанализа, а при наших обстоятельствах это может оказаться опасным. Он посоветовал мне поехать на природу и привести нервы в порядок.

В феврале 1943 года Жан Эльон, который сбежал из немецкого лагеря и написал чудесную книгу о своих приключениях, «Им меня не поймать», согласился провести в моей галерее ретроспективную выставку и приехать из Вирджинии, где он жил, чтобы прочитать лекцию, в том числе о пережитом опыте. Выставка получилась очень красивой. Я купила восхитительную картину 1934 года и продала несколько других. Джеймс Джонсон Суини написал предисловие для каталога, и Эльон прочитал очень трогательную лекцию. В галерее собралось больше ста человек. Выручку мы отдали «Свободной Франции». После открытия я устроила для Эльона большую вечеринку в моем доме у реки. Он познакомился с Пегин, которой было только семнадцать, и немедленно в нее влюбился. Я это сразу поняла, но Пегин ни о чем не подозревала еще полтора года. Позже она вышла за него замуж.

В период страданий от неразберихи в моей личной жизни управление галереей лежало на мне тяжелым грузом. Я была как маленькая девочка, которая сама себе на голову обрушила свой дом и теперь сидела среди развалин, не понимая, что произошло. Я не могла заснуть без лекарств и с каждым днем чувствовала себя только хуже. По утрам Макс приходил рисовать в свою мастерскую. Ему доставляло большое удовольствие наблюдать, как отвратительно я выгляжу, и он дразнил меня за то, что я встаю так поздно. В довершение моих бед из-за той ссоры по поводу журнала «VVV» в последний момент сорвалась моя грядущая выставка, где я собиралась представить оригиналы работ из этого издания, и мне было нечем ее заменить. Мне нужно было придумать новую выставку и организовать ее за сорок восемь часов. Я воспользовалась идеей Джимми и выставила по две работы от двадцати известных художников — одну двадцати-тридцатилетней давности и одну из последних. Получился изумительный контраст. Я была вымотана до предела и мечтала о покое, который скоро обрела.

Однажды я вернулась домой из галереи среди дня, чтобы взять новый адрес Синдбада и обнаружила Макса в студии. Мы начали спорить о гордости, и он заявил, что женщин только она и волнует. Я спросила, что бы он сделал на моем месте. Он ответил, что подождал бы, пока все уляжется, хотя именно это я пыталась сделать. Он явно злоупотреблял моим терпением, ведь пока я целыми днями работала в галерее, он практически не рисовал в своей мастерской, и я не знала, чем он там занимается. Тем же вечером я пошла на вернисаж в галерею Жюльена Леви, где встретила мисс Таннинг с выкрашенными в бирюзовый цвет волосами. Она сделала разрезы в блузке и вставила в них фотографии Макса. Для меня это было слишком. Мне стало так противно, что я решила: с меня хватит. Я положила этой истории конец, о чем расскажу позже.

Герберт Рид в 1939 году в Лондоне задумал провести Весенний салон. Я решила воплотить его идею в Нью-Йорке. Помимо себя я назначила членами жюри Альфреда Барра, Джеймса Суини, Джеймса Соби, Пита Мондриана, Марселя Дюшана и Путцеля. В первый год салон прошел очень успешно. Из сорока работ, что мы выбрали, получилась замечательная выставка. Тогда свет увидели работы будущих звезд: Джексона Поллока, Роберта Мазеруэлла и Уильяма Базиотиса. Все трое уже выставлялись в прошлом месяце на моей выставке коллажей и папье-колле. Мы все понимали, что они лучшие из всех открытых нами художников. Вскоре после этого ко мне обратился Дэвид Хэйр. Раньше он работал коммерческим фотографом, но теперь полностью посвятил себя созданию изумительных гипсовых скульптур. На него сильно повлияли сюрреалисты, и его вполне можно было поставить в ряд после Джакометти, Колдера и Мура. Я обещала провести его выставку.

В галерее постоянно происходили курьезные случаи. Однажды, когда там был Путцель, к нему подошел мужчина и стал жаловаться, что кубистские картины не имеют сходства с людьми. Путцель пришел в негодование и сказал ему, что, если он хочет смотреть на людей, пусть идет и смотрит.

Кислер установил в галерее удивительное устройство, которое выглядело как ящик с объективом; объектив открывался с помощью ручки. Внутри ящика находилась великолепная картина Клее, написанная на гипсе. Одна женщина, заглянув внутрь, сказала: «Какая там внутри славная батиковая картинка».

Как-то раз к нам пришла студентка колледжа и спросила: «Вы не подпишете для меня справку для профессора Мейсона о том, что я здесь была? Он сказал, что я должна получить подпись либо мисс Гуггенхайм, либо герцогини». Полагаю, она имела в виду баронессу Ребай — мне бы совсем не хотелось, чтобы меня с ней путали. У меня постоянно спрашивали, имею ли я какое-то отношение к Музею беспредметной живописи. Я всегда отвечала: «Ни малейшего, хотя мистер Гуггенхайм — мой дядя».

Однажды галерею посетила миссис Рузвельт. К сожалению, причиной ее визита стал не интерес к искусству модернизма. Ее подруга и Жюстин Уайз Польер привели ее на выставку фотографий «Чернокожие в жизни Америки», организованную Джоном Беккером. Миссис Рузвельт c большим чувством и энтузиазмом написала о выставке в своей колонке, правда, название моей галереи там напечатали как «Искусство этой страны». Я изо всех сил пыталась заманить ее в галерею сюрреализма перед уходом, но она выскользнула в дверь боком, по-крабьи, оправдываясь своим невежеством в отношении модернизма. Мой друг-англичанин Джек Баркер поднимался в лифте вместе с этими дамами. Войдя вслед за ними в галерею, он передразнил их и любезно поздоровался со мной высоким голосом. Миссис Рузвельт, которую явно развеселила его выходка, повернулась к нему с улыбкой и поклонилась. Смущенный Баркер, не понимая, откуда ему знакомо лицо этой дамы, не знал, броситься ли ему к ней с объятиями, поздороваться за руку или сдержанно поклониться в ответ. Не разрешив эту дилемму, он выбрал проигнорировать ее вежливое приветствие.

Как-то вечером я пошла в мастерскую к Мондриану посмотреть на его новые картины и послушать пластинки с буги-вуги на фонографе. Он перемещал полоски бумаги по холсту и спрашивал меня, как будет лучше смотреться новая картина. Он поцеловал меня, очень удивив тем, как молод он в душе в свои семьдесят два. Последняя вечеринка, на которой он присутствовал, прошла в моей галерее. Он обожал вечеринки и никогда не пропускал открытия выставок. Однажды в галерею пришел мой кузен, полковник Гуггенхайм, и, когда я спросила, какая из картин у него вызвала наименьшее отторжение, он ответил, что при случае согласился бы принять в подарок Мондриана. Разумеется, я ничего ему дарить не стала.

***

Читайте также: