X

Новости

2 дня назад
18 января 2018
17 января 2018
16 января 2018

Сухое дерево. Рождественский рассказ

Фото: Иван Козлов

У этого рассказа есть предыстория. Он был написан в Рождество 2016 года — мы с Любой тогда жили в Черногории. Как ни странно, это был период исключительной бедности, в которой были виноваты мы сами. Арт-резиденция, к участию в которой нас пригласил Марат Гельман, закончилась ещё летом, а мы, соблазнившись морем и теплом, на свой страх и риск решили остаться в стране ещё почти на год — без постоянной работы и каких-либо других средств к существованию. И немного переоценили себя. Вокруг нас были хорошие друзья, но бесконечно пользоваться их кредитом доверия (и просто кредитом) мы сочли недопустимым, поэтому к зиме окончательно перешли на овсяные каши и капустные супы. В то время я хватался за любую работу, которая только подворачивалась. И наткнулся в ленте Фейсбука на конкурс рождественского рассказа, который проводил один христианский медиапроект. Так я стал писать свой первый и единственный в жизни рассказ. Меня это откровенно забавляло: сидя в чужой стране в ста метрах от моря, с прекрасной женой, без гроша в кармане, питаясь постными супами, напиваясь бесплатного вина на вернисажах и сочиняя текст для христианского конкурса, я сам чувствовал себя героем какого-то европейского романа. Когда рассказ был закончен, я послал его на конкурс, в условиях которого было сказано «мы печатаем все поступившие рассказы». Рассказ не напечатали, мотивировав это тем, что печатают не все поступившие рассказы. А когда я сослался на страницу с правилами, мне перестали отвечать вовсе. В результате я впал в дикую апатию, не вставая с кровати посмотрел за три дня два первых сезона «Твин Пикс» и принял решение никогда больше не связываться с христианскими проектами. А рассказ остался — спустя два года я вспомнил о нём и решил, что было бы забавно опубликовать его здесь. Во-первых, из-за этой предыстории. А во-вторых — это, пожалуй, мой единственный текст, в котором доброты и наивного идиотизма чуть больше, чем иронии. Так или иначе, для меня это скорее забавный артефакт, чем что-то, обладающее литературными достоинствами. А ещё — небольшая открытка к Рождеству, с которым мы, интернет-журнал «Звезда», горячо поздравляем всех, кто празднует. P.S.: все герои рассказа реальны, а вот факты биографий и события (за исключением распития водки на вокзале) целиком и полностью выдуманы.

Сухое дерево

Серёга-Лабиринт ворвался в сонный вагон и заорал:

— Лллллаааааааааааабирринт, новости, анекдоты, сканворды!

Я вздрогнул и проснулся. Каждый раз одно и то же. Еле как встаёшь в семь утра, выходишь в темень и холод, протискиваешься с бабушкой в утренний насквозь промёрзший автобус, потом очередь в кассу, потом давка у дверей вагона (очень нервно и ответственно, потому что «беги вперёд, два места занимай»). И вот мы сидим в вагоне, впереди два часа путешествия, под сидением печка, наконец-то можно обратно провалиться в сон и, если повезёт, досмотреть предыдущий...

— Ллллллллллллааааабиринт!!

Зычный, здоровый, румяный мужик. Вы, кстати, его наверняка видели, даже если не ездили в начале нулевых в пригородных пермских электричках. Серёга-Лабиринт давно стал привокзальным талисманом — одно время торговал «Лабиринтом» (была такая газетёнка, которая просто собирала всё интересное из разных других газет, отчего красиво и непонятно называлась «дайджестом») и пел песни около пригородных касс. Со временем даже раздобыл комбик и пел караоке. И в конце концов попал в первые кадры фильма «Географ глобус пропил», где талантливо и с удовольствием сыграл сам себя.

Но мне он запомнился в первую очередь как продавец «Лабиринта», который мешал мне спать. В то время мне было лет двенадцать, если не меньше, и встречались мы с ним как раз под Рождество — я ехал в деревню на каникулы, а он на зимний период зачехлял гитару и начинал ходить по электричкам, торгуя газетами.

Фото: Иван Козлов

Потом, когда я стал постарше, мы уже начали узнавать друг друга и здороваться. Если я отправлялся куда-то в электричке или просто намеревался пройти мимо вокзала, специально брал мелочи, чтобы, проходя мимо Серёги, подать ему.

Много позже, когда я работал в газете «Соль», меня выслали из редакции на улицу, чтобы провести какой-то стрит-ток — не помню уже, что там случилось, но надо было узнать мнение прохожих про Ходорковского. С прохожими мне в этот день не особенно везло, все огрызались. И я пошёл к Серёге, благо, редакция была недалеко от вокзала. Рассчитывал заполучить хоть одного доброжелательного спикера.

— Я думаю, украл что-то — сиди. А не украл — не сиди. Но вообще-то я не знаю, кто это — Ходорковский. Никогда не слыхал. Но по мне главное, чтобы добрыми друг к другу быть. Тогда и сажать никого ни за что не надо будет, — сказал мне Серёга и с радостью дал себя сфотографировать.

«Идеальный человек», — подумал я тогда.

Но нормально познакомились мы не в тот раз, а ещё чуть позже, зимой. Мы с Васей Веселовым забрели на вокзал, чтобы то ли проводить, то ли встретить откуда-то нашего друга Андрея. И я, и Вася, и Андрей были поэты, в связи с чем прямо в мёрзлом здании вокзала стали пить водку, а Андрей показывал на новогоднюю гирлянду и смеялся, потому что её контуры складывались в нечто непотребное. И тут откуда-то взялся Лабиринт.

— Серёга! — завопил Вася Веселов. Они оба были гораздо старше меня и, как выяснилось, неплохо знали друг друга. Андрей тоже был старше, но Лабиринта не знал, и мы все познакомились. Я предложил опоздавшему Серёге водки.

— Не-не-не, я не пью, — запротестовал он, — я ж закодированный. Меня знаешь как баба одна закодировала? Секретным средством. То-то же. Никто так не делает. Она водку кодирует, хлеб и носки.

Постояв ещё пару минут, Серёга ушёл на электричку. Честно говоря, с тех пор прошло уже лет семь, а смысл фразы про водку, хлеб и носки для меня всё ещё покрыт мраком. Впрочем, мои друзья пропустили фразу мимо ушей.

— А ты не знал что ли, что Серёга не пьёт? — спросил Вася.

Я пожал плечами. Откуда мне было знать.

— Только он не кодировался ни у кого, выдумал себе фигню какую-то. Так ты чо, и про Настю не знаешь, то есть? А говоришь, давно с Лабиринтом знаком. Это же жирная история-то.

Про Настю я не знал. И, пока мы допивали водку (точнее, пока нас не выгнали на улицу, где мы потом допивали водку), Веселов рассказал мне про Настю.

Настя — это была такая девочка-волонтёр. Волонтёрством она занималась в конце девяностых, когда это ещё не было так модно, как сейчас. Она не работала ни в каком фонде, даже ни в какой организации вроде бы не состояла, а просто появлялась нерегулярно в разных местах, и все её знали. Настя была очень набожная и всем помогала просто так, не по должности.

Среди прочего она часто бывала в городской ночлежке и в интернате — благо, они находились в одном районе, за университетом. Приносила туда какие-то вещи, книги и игрушки, что-то делала по хозяйству и просто общалась с людьми.

А Серёга бухал. Он не был болезненным хроническим алкоголиком, он был именно что пьяницей — пил размашисто, задорно и всегда с какими-нибудь разрушительными скандальными последствиями. У него даже была квартирка на окраине, но, говорят, жена его оттуда выгнала в конечном итоге. Поэтому Серёга регулярно обретался в ночлежке и стал там своим, тем более что такой образ жизни его в принципе устраивал.

Среди прочих пьяниц и бездомных Настя познакомилась и с ним. И никак не могла примириться с его положением — Серёга уже тогда был здоровым, энергичным, громогласным парнем, которому неуместно было обретаться в ночлежке — тем более, что его привели туда не обстоятельства, а собственный взрывной характер. По этому поводу они много разговаривали — правда, без особого успеха. Настя не была знатоком психологии, и не могла придумать ничего лучше простых призывов не пить и одуматься. Серёгу эта непрошенная забота могла бы и раздражать, но на деле только веселила — на Настины слова он особого внимания не обращал.

Однажды, когда Настя снова завела речь о том, что Серёге надо бросать пить, он молча схватил её под руку, вывел на улицу и перевёл на другую сторону дороги. Потом они прогулялись вдоль забора университета и дошли до угла. За поворотом Настя увидела проходные завода и небольшую площадь перед ним. Площадь выглядела заброшенной — в центре её располагался обязательный неработающий фонтан с разбитым гипсовым орнаментом, а на краю стояло сухое дерево. Такое, сорное городское дерево самого обыкновенного вида, сейчас уже невозможно вспомнить — или ясень, или маленький тополь, или что-то ещё подобное. А может и вовсе куст акации или сирени.

— Видишь дерево сухое? — спросил Серёга у Насти.

— Ну да, а чего оно?

— Вот оно когда зацветёт, тогда и брошу, — сказал Серёга и расхохотался, довольный своей безыскусной шуткой.

Она на него, конечно, пообижалась для вида, но на самом деле нисколько не обиделась. Пошла на принцип. Ещё несколько раз потом то и дело укоряла Серёгу за пьянство, и каждый раз он не находил ничего лучше, чем снова напомнить ей про дерево. И хохотал всё время.

В целом, ничего особенного в следующие месяцы не случалось. Настя еженедельно навещала всех своих подопечных, изредка они устраивали с Серёгой шутливые пикировки, и всё шло своим чередом. А потом наступило Рождество.

Фото: Иван Козлов

Шестого числа Настя пришла в интернат — проведать знакомых детей. Пришла и растерялась. В этот день администрация устроила детям официальный праздник — настоящий, большой и, как водится, скучный. Выступали какие-то местные артисты, потом дети показывали сценки, которые подготовили сами по сценарию воспитателей. Библейские сюжеты или вроде того.

Настя дождалась, пока всё это закончится, а потом не без труда выпросила у директора право сводить детей на прогулку, подышать свежим воздухом и поиграть в снежки. Дети, заскучавшие от муниципальных дедов морозов и снегурочек, пришли от этой идеи в восторг.

— Ребята, — сказала Настя, когда все уже были готовы разбежаться по комнатам, чтоб готовиться к выходу, — а вы же знаете, что в канун Рождества происходит волшебство, и всё, что загадал в этот день, сбывается? Главное — правильно загадать.

Чуть раньше она зашла в канцелярский магазин и купила там цветную бумагу, ножницы и фломастеры — просить их в интернате всё равно было бесполезно.

***

В этот раз уже она взяла его за рукав, потащила на другую сторону дороги, затем по свежему снегу вдоль забора и за угол. Утром седьмого числа у Серёги было дикое похмелье, но противостоять Настиному напору он всё же не смог.

— Ну что, ну как тебе? — Настя указала рукой на площадь перед заводом, на которой всё было как обычно — снежные сугробы, раздолбанный фонтан в центре, дерево...

Сухое дерево шелестело. Старый ясень, или это была сирень или ещё неизвестно что — буквально на каждой ветке колыхались ленточки из цветной бумаги. Деревце было невысокое, и дети (с Настиной помощью, конечно) без труда превратили его в дерево желаний, завесив лентами до самой верхушки. Кто-то из них захватил с собой колокольчик, который теперь тихо позвякивал от лёгкого ветра.

Серёга молча подошёл к дереву и долго разглядывал его. Потом стал брать в руки концы цветных ленточек, которые трепал ветер, и читать надписи. На первой, фиолетовой, он прочёл написанное кривым детским почерком: «Никогда не болеть». А потом на следующих «Встретить маму», и ещё «Чтобы я и все жили хорошо», и ещё «Хочу чтобы была радостная жизнь», и ещё много всякого. Серёга повернулся к Насте и уставился на неё глазами удивлённого ребёнка.

— Уж как смогла, — усмехнулась она.

Фото: Иван Козлов

***

— Вот он перекантовался ещё до старого нового года в ночлежке, а потом с кем-то скантачился по поводу этого своего «Лабиринта» и пошёл по электричкам орать. Потом на гитаре научился, потом приподнялся и комбик купил, сейчас под фанеру про Афган шпарит, и нормально живёт, между прочим. Его как-то сын звал в Москву переезжать, так он отказался, хорошо ему тут сидеть типа. Ну и не бухает конечно, мы с ним примерно в то время познакомились, вот он с тех пор ни разу и не бухал, — объяснил Вася.

— А они не поженились потом? — спросил я, — В сказках же так и бывает обычно.

— Так это в сказках, — вздохнул Веселов, — Я тебе говорю, у него баба была, выгоняла его из квартиры. Потом помирились.

— Лабиринт эпичный, конечно, — сказал Андрей и допил водку.

— А я тогда ещё маленький был, — почему-то сказал я, — Пошли греться вообще.

Мы сели в кафе с видом на железнодорожную насыпь, и я смотрел, как электрички отправляются в ту сторону, где когда-то был наш деревенский дом. Мне хотелось забраться в вагон, сесть у окна на нагретое место и уснуть. Если бы в этот раз меня кто-нибудь разбудил, я бы не огорчился.