X

Citizen

Сегодня
20 октября 2017
19 октября 2017
18 октября 2017
17 октября 2017
16 октября 2017

Камва-2016. Печаль Снусмумрика

Фото: Анастасия Сечина

Очень личная история про дух, задохнувшийся у оградительной ленты.

Вечер воскресенья. Светило сжалилось и движется к реке, переставая палить и жарить. Муж садится рядом на траву: «Потерпи, они с трудом рвутся», — говорит он и резким движением срывает с моей руки браслет-проходку на «Камву». Потираю место, которое было окольцовано два дня и с досадой замечаю, что оно отличается по цвету от загорелой руки. На коже остался след фестиваля.

Писать о нём непросто. Потому что «Камва-2016» была прекрасна. И если закрыть глаза на сор, из которого растёт этот цветок, то получится отчёт, полный тихого восторга и приятной усталости, вроде того, что я делала для другого издания в 2015 году.

«Большая семья» Камвы Фото: Владимир Соколов

Но нынче написать так же не выходит.

Индейцы, грузины и прочие чудеса

Мы встали на холме напротив музея вечером пятницы. Выбор в пользу места был прост: если у тебя четверо детей и ты остался без машины, пеший путь по жаре и пыльной дороге от эколагеря до Хохловки (примерно два километра) превращается в настоящую Road to Perdition, причём всего и вся. Поэтому холм. Днём он становился гигантской автостоянкой, а мы — диковинным экспонатом на ней, но вечерами поляна был только наша. Мы слушали музыку, доносившуюся из эколагеря, наблюдали за магическими преображениями реки и неба в последних отблесках скатившегося за горизонт солнца и были счастливы.

По утру нас будили не птицы, но дети, которые, хохоча, убегали по росе в сторону леса в одних носках. Мы догоняли их, понимая, что автор строк «босиком бы пробежаться по росе» никогда не пробовал бегать по скошенному лугу, вонзающему в босые ступни сотни маленьких шпажек. Солнце выкатывалось из-за леса, недвусмысленно намекая: вновь будет жарко, и пекло действительно начиналось уже в девять. Мы варили кофе на газовой горелке и пили его, ловя ускользающую ночную прохладу. А потом скидывали вещи в большую двухместную коляску для младших и шли на фестиваль.

Фото: Владимир Соколов

— Что такое лэнд-арт? — спрашивает старший сын, напряжённо вчитываясь в программку. Мы на ходу жуём «правильные эчпочмаки», купленные в семейной пекарне, и вместо объяснений лишь машем рукой: вот — шар, семейство лосей, скворечники...

Как раз неподалёку от скворечников, в окружении зеркальных человечков (новый арт-объект «Люди леса»), пристроились трое в бутафорских бородах. Играют русское народное — на балалайке, джембе и диджериду. Мы смеёмся над этим гармоничным синтезом: русский струнный щипковый, западноафриканский ударный, австралийский духовой... В этой самодеятельной троице — вся «Камва».

Интернациональная троица Фото: Анастасия Сечина

Дневные концерты, как и в прошлом году, идут у реки. Люди заполняют скамейки, не боясь солнцепёка. Лежат разомлевшими морскими котиками в тени соляного амбара. Сидят сплочёнными кучками на холме у деревянных фигур. Наша двухлетняя дочка подбежала к сцене и остановилась, с любопытством разглядывая людей в необычных одеждах и вслушиваясь в новое — коми-пермяцкий фольклор. Она слушает пугающе внимательно и невыносимо долго — целую минуту. Вечность для ребёнка.

На «Камве» всегда сливается прошлое и настоящее Фото: Анастасия Сечина

В этом году на фестивале нет площадки Парка научных развлечений, где могли бы занять себя дети, зато есть настоящая индейская деревня с вигвамами и прекрасными девушками с «Чердака» — детского пространства музея PERMM. Её легко найти у колокольни — только иди на запах картона и клея. Мягкая Лапка, Тихая Заводь, Морская Рыба, Мудрая Сова и другие помогают здесь детям пройти все стадии реинкарнации в индейцев, вместе мастеря томагавки, верных мустангов, устрашающие маски и индейские головные уборы.

— Я был простой российский лётчик. Но разбился над США и упал в индейскую деревню. Мне дали коня и кинжал, и я стал индейцем, — тоном бывалого объясняет сын, на время перевоплотившийся в Быстрого пса. У него только один вопрос в связи с происходящим: как успеть смастерить всё, что только можно, и не разорваться при этом на сотню маленьких индейцев?

Мягкая Лапка с «Чердака» Фото: Анастасия Сечина
Объединяя этносы и поколения (на фото — внучка и прабабушка) Фото: Анастасия Сечина

Признаться, в какой-то момент посетило ощущение дежавю. Ведь программа была составлена по шаблону прошлого юбилейного года: тот же фестиваль воздушных змеев (и та же невезуха с безветрием), тот же Праздник нового хлеба, те же этнокино, этномода и Город мастеров, одевший в разноцветные платья половину посетительниц Хохловки. С другой стороны, почему бы не пройти дорогой изведанных форм, наполняя их новым содержимым: новыми фильмами и играми, рубахами и юбками, вкусами и запахами, движениями и звуками.

В первый день змеи вновь не хотели взлетать Фото: Анастасия Сечина

Не знаю, как другие, но мы на «Камву» ездим в первую очередь за музыкой, и каждый раз — открытия. Например, муж нынче пришёл в восторг от Анны Гофман, исполнительницы сефардской музыки СефардыСубэтническая группа евреев..

— Понимаешь, мы же сейчас слышим эти песни такими, какими они, возможно, звучали столетия назад. Она извлекает их из глубины веков. Да, в них нет драйва, но ведь это и не музыка даже, это притча, она — сефардский гусляр! — втолковывал супруг, впившись взглядом в Анну — магическую, остроносую, с лисьей улыбкой.

Анна Гофман Фото: Владимир Соколов

Я, признаться, в тот момент не могла ощутить величие творящегося на сцене таинства: дочка залезала на голову, а маленький сын решил подкрепиться сырой землёй. Но следующая исполнительница стала уже моим личным открытием этой «Камвы». Лёгкая, светлая, невероятная Дарлини Сингх Каул. Тоска, покой, печаль, радость — не было разницы, на каком языке поёт Дарлини — суахили, бамбара, французский, английский, арабский. Песня лилась из сердца, и сердцем я её слушала.

«Ты лесная девушка. У тебя в волосах два жучка и, кажется, светлячок», — сказал старший сын, склоняясь над разметавшимся по сухим еловым иголкам волосами. И под пение парижанки с индийскими корнями я снова поймала перехватывающее дыхание ощущение чистого счастья.

А когда на сцену вышли «Мгзавреби» («Странники» в переводе на русский), по-хорошему попсовые и драйвовые грузины, и я танцевала с пятимесячным сыном на руках, всё повторилось вновь. Муж тогда убежал за сцену — взять у музыкантов комментарий для репортажа...

Пыль, запреты и прочие неприятности

Мы ждали его после окончания концерта у сторожевой башни. Солнце пылало, опускаясь в реку, младшие спали в коляске. Он появился, обескураженный. «Хотели положить на пол», — сообщил. К музыкантам его не пускали. Грозили применить силу. Собрали для этого толпу с пяток представителей охраны и полиции. Нет, он всё же прошёл в итоге к окружённым земляками грузинам. Он договорился пообщаться с ними завтра в эколагере. Но к палаткам мы возвращались молча. И у костра сидели молча: в муже воспоминание об инциденте кипятило и без того горячую кровь, а я отмалчивалась, пытаясь вернуть растаявшее ощущение чистого счастья.

Это очень странное чувство, когда на этническом фестивале, в пространстве свободного творчества, общения и духа, несколько раз на дню приходится становиться Мюнгхаузеном и за волосы вытаскивать себя из болота.

Первый инцидент произошёл ещё в субботу днём, когда мы хотели привести в чувство сыновей, раскисших от сурового уральского зноя. Мы помнили, что, дойдя до конца огороженной набережной, можно было выйти на берег реки и немного освежиться. Но в этот раз путь преграждала охрана: нельзя. Наверно, именно тогда внутри зашевелилось журналистское раздражение, накопленное валом новостей о самых разных запретах. Мы были готовы остаться без реки, но уж не были готовы без ответа на вопрос: почему нельзя?

Разговор с охраной не клеился Фото: Анастасия Сечина

Отвечать на него собралась разномастная толпа из чёрных и серых, время от времени она говорила хором, но всегда о разном. Главным аргументом в пользу запрета стала табличка «Купаться запрещено», вывешенная на ограждении вдоль набережной музея. Пусть так — ведь мы-то хотели выйти на берег, за территорию набережной. Туда, где был припаркован чей-то катер. Туда, откуда, освежившись, возвращались двое мужчин. «А они организаторы, что мы им скажем?» — поясняла охрана. Да, понятно: что позволено Юпитеру...

Интересно, что объяснения запрету мы так и не получили. Сначала нам предлагали просто выйти за территорию музея, обойти его по берегу и «пожалуйста, купайтесь, без проблем». Потом заявили, что мы отвратительные родители, раз совсем не думаем о безопасности своих детей. Потом оказалось, что официальный запрет на купание именно в этом месте всё-таки есть, вот только информация о его авторе разнилась. То запрет ввело руководство музея, то организаторы фестиваля, то и вовсе власти, согласно постановлению которых купаться разрешено лишь в специально отведённых для этого местах. Я усмехнусь над этими словами позже, когда ведущие со сцены будут зазывать всех купаться под мостом: на грязном, устелённом острыми камнями, страшно замусоренном береге, который администрация Хохловки не посчитала нужным прибрать даже к международной «Камве».

Загорать на этом «пляже» не хочется Фото: Владимир Соколов

Мы покинули берег, так и не получив ответа на вопрос, зато получив обещание «быть взятыми на заметочку». Страшная угроза в наши дни.

С того момента все запретительные таблички и оградительные ленты вызывали лишь досаду и раздражение. Каждое «запрещено», «не входить», «не сидеть» становилось красной тряпкой.

Фото: Владимир Соколов

Возможно, это были оправданные ограничения. Но мне почему-то вспоминалась ситуация, свидетелем которой довелось стать недавно: как организатор одной городской экспозиции попросила своих сотрудниц заменить табличку «Вход запрещён» на «Извините, идёт монтаж выставки». Да, запрет можно сформулировать и с уважением к человеку.

Апофеозом, впрочем, стал вечер воскресенья. Старшие набегались в индейской деревне, младшие просто перегрелись под палящим солнцем, муж по служебной надобности совершил героический переход из Хохловки в эколагерь и обратно — в общем, в купании нуждались все. Мы немного увлеклись, не следили за временем, а когда опомнились, часы показывали 18:20. «Проворонили концерт!» — ужаснулась я. «Успеем на финал!» — утешил муж, и, наспех натянув одежду поверх мокрых плавок, мы бросились к музею почти бегом, задыхаясь от пыли и толкая по камням неповоротливую двойную коляску.

Хохловская Road to Perdition Фото: Владимир Соколов

Однако ближайшие к реке ворота уже закрыты. Досадуя, толкаем коляску дальше. Вторые тоже на замке. Идём ещё выше, к автомобильным воротам. Время 18:45. На входе — знакомые люди в чёрном. Тон железный: проход запрещён. Разочарованное сердце ухает в район солнечного сплетения.

— В смысле?

— Концерт закончился, вход до семи.

— Но время 18:45.

— А мы уже 20 минут тут стоим, пройти пытаемся (голос из толпы у ворот).

— Вы не можете стоять здесь 20 минут (тон непререкаем).

— За что мы заплатили такие деньги?.. (ещё один голос из толпы)

— Не знаю.

— Мы журналисты, хотим поговорить с музыкантами после концерта.

— Проход запрещён.

Дальше было совсем некрасиво. Я поняла, что женщина, услышавшая в свой адрес слова «его баба», способна без труда пройти несколько рядов полицейских, за чьи спины ретировался автор этих слов — высокий мужчина в белом с фестивальным бейджем на груди. Параллельно мы узнавали, что для разговора с музыкантами недостаточно нашей аккредитации, что нужно было получить ещё какую-то, дополнительную. Возможно, её вообще нужно было получать на каждый шаг и чих — я не знаю.

Мы вернулись к палаткам, когда перезвонил представитель оргкомитета, извинился и предложил вернуться. Мы молча собирали наше временное жилище, когда услышали, что с главной сцены вновь зазвучала музыка — продолжение концерта, который «уже закончился». Я тогда остолбенела — обида была острой, детской. Музыка продолжала звучать и час спустя, когда мы покидали Хохловку. Ощущение — будто тебе дали под дых тяжёлым пыльным берцем, пока ты танцевал, закрыв глаза.

Маленькие индейцы: испорчено настроение, но не аппетит Фото: Владимир Соколов

А если вы спросите, при чём здесь Снусмумрик, я приведу фрагмент лучшей книги моего детства, про муми-троллей.

«Сторож со Сторожихой жили, само собой разумеется, в парке. Они подрезали и подстригали деревья, придавая им форму шара или куба. Дорожки в парке были прямые как стрелы. Не успевала травка подрасти, как её тут же подстригали, и ей снова приходилось, напрягая все силы, тянуться вверх.

Лужайки с подстриженной травой были обнесены высоким палисадом, и повсюду можно было прочесть надписи, сделанные большими чёрными буквами: запрещается то-то и то-то.

В этот ужасный парк каждый день приходили двадцать четыре малютки. Это были мохнатые лесные малютки. Они ненавидели и этот парк, и песочницу, в которой их заставляли играть. Они хотели лазить по деревьям, стоять на голове, бегать по траве... Но этого не понимали ни Сторож, ни Сторожиха, которые сидели рядом и караулили их.

Что оставалось делать малышам? Охотнее всего они закопали бы Сторожа и Сторожиху в песок, но были слишком малы, чтобы справиться с ними.

И вот теперь в этот самый парк пришёл Снусмумрик с малышкой Мю в кармане. Он крался вдоль забора, поглядывая на своего заклятого врага Сторожа.

— Как ты собираешься с ним поступить? — спросила малышка Мю. — Повесить, сварить или набить из него чучело?

— Напугать его, — ответил Снусмумрик и ещё крепче закусил трубку. — На свете есть лишь одно-единственное существо, которое я по-настоящему ненавижу: Сторож в этом парке. Я хочу сорвать все его таблички с надписями о том, что запрещено!».

«Камва» была прекрасна. Нам просто не повезло оступиться в сор.