X

Новости

Вчера
2 дня назад

«Культура принуждает разыгрывать маску молодости». Надежда Нартова на We-Fest 2018 о социологии возраста

38статей

В этом проекте мы расшифровываем и публикуем самые важные и яркие, на наш взгляд, речи общественных, политических и культурных деятелей.

Фото: Дарья Омутных

Читайте фрагмент следующей лекции с фестиваля о том, что такое молодость и почему мы хотим быть молодыми в любом возрасте? А в конце текста можно посмотреть полную её запись:

— Это картинка с просторов интернета, и ещё несколько буду использовать. Я не знаю их авторов, но я им благодарна. Они нас, возможно, немного повеселят.

Но важно в этой картинке не то, что в России всё плохо, а то, что сам по себе возраст, как бы мы его ни замеряли, приобретает смысл только когда мы его наделяем эти этапы каким-то значением. Если мы определяем его как «молодой» возраст, или как «счастливый», или как возраст полномочий каких-то, возможностей или ограничений.

Полной свободы нет

Мартин Коли (швейцарский социолог — прим. ред.) говорит о том, что несмотря на все подвижки — то, как мы организуем свои жизни в эпоху позднего модерна, в современном мире: хотим — живём так, хотим — иначе, хотим — женимся, не хотим — не женимся, хотим — меняем профессию... Несмотря на всё это и всю свободу, всё равно есть культуральные представления, которые выступают как некая система правил, по которым индивиды строят свою жизнь — то, что называют институционализированным или хронологизированным жизненным курсом. Полной свободы нет.

С одной стороны, в этом участвуют наши представления о жизненных этапах. Да, они могут расширяться, меняться, но у нас всех есть какие-то общие ожидания и представления о том, что и на каких этапах должно происходить: как делать, как жить, как выглядеть. С другой стороны, конечно, институциональная регуляция контроля: наши социальные институты вовлечены в контролирование того, чтобы мы проживали наши этапы своевременно и так, как положено.

Надежда Нартова Фото: Дарья Омутных

Если ребёнку в семь лет предписано идти в школу, а он не идёт — возникают вопросы к родителям, приходят органы опеки... Тем или иным образом это решается и контролируется. Система здравоохранения решает то, когда и какие диспансеризации ты должен проходить, где ты имеешь право бесплатно проходить, например, маммографию, а где — нет. Или где ты можешь проходить генетические тесты бесплатно и в каких случаях, например, до 35-40, а дальше уже платно, потому что предполагается, что это теперь только твои риски. Когда идти в армию? Когда идти в школу? Когда её заканчивать?

Что значит возраст

Конечно, институции вовлечены и регулируют то, как мы проживаем свои жизни. Ну и, конечно, возраст не нейтрален. Это всегда дифференциация. Кому уделяется больше внимания государством? Как распределяется материальная поддержка? Кто заслуживает больше уважения? Кто кому и чего должен? То есть возраст — это дифференциация всего, различение и иерархия.

И это при том, что возраст — не выражение сущности. То, что вам 20 или 40 лет — ничего не значит. Значат ваши компетенции, опыт, навыки или бэкграунд. При этом на вашем лице ваш бэкграунд не написан. Никто не знает, что за опыт у человека при первом взгляде на него, но мы примерно представляем его возрастную группу и то, что у него к этому времени уже есть или может быть накоплено. Когда вы встречаете пятнадцатилетнего подростка, вы ведь не спрашиваете у него: как дети? Вам даже мысли такой не придёт. Но вы можете спросить об этом человека, по которому можно предположить, что они у него есть или могут быть.

Возраст — не условная категория

Шерил Лац (американский социолог — прим. ред.) говорит о том, что мы производим себя, заявляя свой возраст публично, поддерживая его одеждой, мимикой, движениями. Говоря всем этим, что мы относимся к той или иной возрастной категории. То, как ведёт себя трёхлетний ребёнок — скорее всего, вы скажете, что не можете так же, когда вам 15 или 20. Мы контролируем и создаём себя в том числе и как возрастных субъектов. Не только, как обычно мы говорим про гендер, дяденек и тётенек, не бинарных людей или ещё кого-то... А как неизбежно принадлежащих тому или иному классу, мы создаём себя как возрастных субъектов в том числе.

И мы не можем этого избежать. Возраст — одна из базовых культурных характеристик, которая нас различает, и поэтому мы не можем избежать того, чтобы воспроизводить себя как возрастных субъектов. Пока это значимо: если в нашей культуре есть деление на жизненные этапы и мы по-разному к ним относимся, разное ожидаем и требуем от них... Пока это есть, мы не можем этого избежать.

При этом как мы себя маркируем? Через доступные нам средства: через одежду, движения, речь... То, что нам позволяет быть прочитанными через некоторые культурные маркеры. Поэтому и различаются магазины одежды. Казалось бы! Но по этим маркерам мы считываем что уместно, а что нет для того или иного возраста.

При этом важно, что мы не предъявляем свидетельство о рождении или паспорт — мы заявляем о своём возрасте через нашу телесность. Возраст становится виден через нас: не столько через физиологическое тело, а скорее через весь наш образ. То есть возраст заявляется в социальное пространство во многом через тело, и это же тело является тем ограничением, которое не позволяет делать те манипуляции, что возможны с другими неравенствами или дифференциациями. С теми, которые мы можем обнулить, не замечать. Как мы можем вообразить себе гендерную революцию: так как у нас в обществе по этому критерию есть неравенство и иерархия, мы можем представить себе мир, в котором не будет гендерного различения, да? В котором люди будут мыслиться вне мужского и женского, а идентифицироваться по каким-то другим основаниям.

Фото: Дарья Омутных

Но с возрастом другая история, и так не получается, хоть его и очень часто исследователи анализируют очень похожим образом. Совсем обнулить его мы не можем, потому что это наше тело. Мы рождаемся, живём, умираем.

Социология возраста — это социология старения

Мы можем представить себе ситуацию, даже какую-то карнавальную, когда мы все меняем наши гендерные идентичности, переодеваемся из дяденек в тётенек и наоборот... Мы можем себе это представить и быть даже очень успешными в этом проигрывании — и вас могут не узнать. Но когда вам два года, вы не можете с таким же успехом сыграть роль восемнадцатилетнего, или когда вам 65 — убедительно продемонстрировать себя пятнадцатилетним. Только с очень большими оговорками, не всерьёз.

Поэтому возраст, с одной стороны, очень сильно опосредован культурой, а с другой — наше тело никак не может нам позволить совсем про него забыть. Наше тело не даёт возможности предполагать, что возраст — какая-то эфемерная категория или исключительно социальная, условная, которую можно легко изменить.

Надежда Нартова Фото: Дарья Омутных

Но когда мы вообще говорим про возраст, как правило, в современной культуре мы мыслим его в дихотомии молодости и старости. И, собственно, вся социология возраста — это социология старения. И когда мы говорим, что «ну, это возрастное» — мы имеем ввиду не двадцатилетних, а что-то туда — в сторону старения. (посмеялась) Или: «ну, что ты хочешь — это возраст!». Тут говорят не о том возрасте — сколько тебе лет, а под возрастом подразумевают старость: сначала нет возраста, а потом он наступает, как некая старость.

Есть мнение, что все возрастные категории в обществе сведены к двум: молодости и старости. И человека оценивают не по тому, насколько он стар, а по тому, насколько он не молод. Собственно, ценность старости после того, как то, что ты прожил больше 40, перестало быть маркером того, что ты умеешь выживать в традиционных обществах, потому что знаешь, что есть, как защищаться и т. д. Старость перестала быть символически доминирующим, самым авторитетным возрастом. Особенно с индустриализацией, когда нужны молодые люди, чтобы работать и рожать, уже молодость становится той ценностью, которая рекрутируется обществом как основная.

Это, конечно, не процесс десятилетия, а исторический процесс. Конечно, модернистский, связанный с современной культурой, но старость стала мыслить как то, «когда ты не можешь». Современная культура паталогизирует старение: старость — это то, чего боятся не как морщин, а немощи, упадка. Не знаю, забейте слово «старость» в русскоязычном интернете — и вам выйдут очень такие уязвимые картинки. Не какие-то роскошные свободные и путешествующие в старости люди, а очень уязвимые.

Культура молодости

Конечно, современная культура — это культура молодости, которая принуждает вне зависимости от того, сколько тебе лет: «Будь добр быть молодым». А может, ты не хочешь быть молодым, а хочешь сидеть и ворчать? Нет! Будь подвижным, надевай кеды — и тогда ты классный, ты в тренде! Будь живым, мобильным, пересмотри свой гардероб — не одевайся как тётенька! Те, у кого дети подросшие, наверное, слышали такие фразы: «папа, ты что?», «мама, надо как-то молодёжнее!»? И в этом смысле оказывается, что единственный возраст, который мы все пытаемся презентовать — это молодость. Культура требует и принуждает разыгрывать эту маску молодости по совершенно непонятным иногда причинам. Просто как некий консенсус, от которого все страдают, потому что все остальные возраста выпадают — и какие-то их заботы, тревоги и способы проживания оказываются нерепрезентированными.

Посмотрите на всех, через кого сейчас транслируется культура, особенно по телевизору? Мы знаем, сколько им лет, но мы не видим на них никаких признаков старости! Это женщины и мужчины без возраста. Мы можем сидеть и ворчать: «да ей уже за 60 или к 70-ти!» Да, но репрезентировать она будет совсем другой возраст. Публичная персона вообще репрезентирует максимум тридцатилетие, как мы можем вообразить, через ретушь, через одежду, через крупный или, наоборот, дальний кадр съёмки и т. д. И в этой системе, конечно, возникает такой момент, что молодое тело — это самый ценный капитал. То есть пока ты молод и прочитываешься другими как молодой, то это твой самый ресурсный и культурально признаваемый период жизни.

Но встаёт вопрос: что же такое молодость?

***

We-Fest 2018: кого ждёт «сэндвич синдром» и что это такое? Лекция Елены Здравомысловой «Женщины среднего возраста между работой, детьми и родителями»

Манифесты на We-fest 2018: о школе, любви к телу, старости и счастье