X

Новости

Вчера
2 дня назад
19 сентября 2018

«Урал ради того, чтобы у страны был Бажов, Павлик Морозов и танки». Глава из нового романа Алексея Сальникова

20статей

В этой рубрике мы публикуем рецензии на книги. А также анонсы и отрывки книг, готовящихся к выходу в ведущих российских издательствах.

Фото: Pexels

Сегодня в Центре городской культуры пройдёт встреча с писателем из Екатеринбурга Алексеем Сальниковым. С любезного разрешения автора интернет-журнал «Звезда» публикует главу из нового романа писателя — о весёлой свадьбе учительницы Лены и Владимира.

Встреча Вовиных родителей с дядей и сестрой Лены прошла настолько не в пример интереснее, чем явление самой Лены, что можно было предположить, что Лену полюбили все же за фееричных родственников, один из которых прочитал китайскую часть инструкции к телевизору так, будто она была на русском (Лену, заглядывавшую через плечо сестры слегка коробило, что замечательные, аккуратные, состоявшие из тонких черт значки использовались таким вот бытовым образом). А затем дядя, приняв на грудь, загрустил и сказал, что он, конечно, рад, что у племянницы все хорошо, но его-то дочь какая-то странная. «По-моему, я вот этим своим воспитанием не знаю, кого вырастил. Похоже, она — лесбиянка». «Я уже и сама об этом думала», ответила на это сестра, «но нет, к сожалению, а то было бы намного проще, знали бы вы: сколько там интересных людей». Родители Владимира стали уверять сестру, что сейчас уже многое принимается вполне терпимо, не то, что раньше. В этой показной, или даже и не показной, толерантности было что-то забавное, все будто разом сговорились и стали спихивать сестру на порядком протоптанную за десять с лишним лет тропу гомосексуализма, хотя сестра этого совсем не хотела. «Не при Сталине, в конце концов, живем», заметил очевидное Вовин отец, разговор при этом перескочил некую стрелку, вроде железнодорожной, и заговорили, почему-то, про «Архипелаг ГУЛАГ», про романы «Жизнь и судьба», «В окопах Сталинграда». Затем стали вспоминать, кого у кого посадили и расстреляли. Вова оказался из немцев Поволжья, поэтому и фамилия у него была такая — Кениг. Кениги сильно хапнули горя при перемещении из одного места на карте СССР в другое. Лене от родственников со стороны матери в этом плане не перепало ничего хорошего, ее предки сами кого-то раскулачивали, да так усердно, что двоюродного прадеда в итоге застрелили из обреза прямо во время ужина через окно избы, а прадед до конца жизни, что называется, ходил и оглядывался. Дедушка — латинист, хотя и был когда-то едва ли не родоначальником пионерского движения в Нижнем Тагиле, то есть, что-то хорошее как бы делал, но тоже клеймил врагов Советской власти, где бы ни работал; до конца жизни (а под конец жизни особенно) очень жалел, что расстреляли не всех, кого надо было. Да и со стороны отца потомственные горные инженеры довольно неприятно скатились в мелких активистов, стремившихся переименовывать все, до чего могли дотянуться: бригаду ли, еще что-нибудь, на что членились тогда рабочие коллективы, именем Павлика Морозова, убитого под Тавдой. Иногда Лене казалось, что Урал и существует только ради того, чтобы у страны был Бажов, Павлик Морозов и танки. Она подумывала, что если сейчас вырезать этот участок земли из страны и составить вместе половинки — страна не пострадает, а Транссибирская магистраль, к удовольствию едущих по ней, станет короче на целый часовой пояс.

Фото: Александр Белобородов

Родители Вовы не поверили, что мама ее не желает ехать на свадьбу, они сначала решили, будто Лена просто обманывает их: говорит, что позвонила ей, а на самом деле даже и не собиралась звонить. Отец Владимира взял номер маминого телефона, в его, телефонном же, голосе звучало что-то такое: «Вот посмотришь, как все будет замечательно. Все же мы — взрослые люди, можем договориться друг с другом». Снова он позвонил вечером того же дня, причем, прежде чем сказать Лене, «Ну, это, конечно, да», как-то сочувственно подышал. Лена поймала себя на том, что лицо ее при этих словах Вовиного отца сделалось снисходительным, с выражением подтвержденной правоты, походило, наверно, на лицо матери. Негде было выловить свое отражение от того места, где находился телефон, проверить: так ли это. Лена оскалилась, помяла пальцами кожу на лбу и веках, чтобы убрать эту самодовольную гримасу, в которой чувствовалось что-то новокаиновое, неудобное.

Свадьба была, и Лена боялась, что сестра и дядя, а также несколько приглашенных с ее работы людей, будут чувствовать себя неловко среди многочисленной Вовиной родни. Дядя на самом деле казался стесняющимся, потому что он всегда и был таким, даже у себя дома: такой сомневающийся в собственных словах, извиняющийся при любой удобной возможности. Но не один там он был такой. Большинство появившихся Вовиных близких сами уже не видели друг друга много лет, многие даже и не были знакомы, пытались держаться поближе к тем, с кем приехали. Особенно грустно Лене было за родственников с какого-то полустанка за Ирбитом, за их костюмы тридцатилетней выдержки, за прически мужчин в виде челочки на почти выбритой голове, за яркие пластмассовые брошки на платьях женщин. Сестра же нигде не чувствовала себя неловко. Она организовала выкуп, нарисовала свадебные плакаты, пыталась похитить невесту. Благодаря своему росту, на пару голов превышающему средний рост гостей, поймала букет уверенной рукой. К сестре сразу прилипла девочка из будущих выпускниц, собиравшаяся поступать на иняз, с коленей сестры не слезал младший брат выпускницы, которого двоюродная сестра трепала за щеки, то и дело катала на шее, хотя и приложила однажды лбом об косяк двери, не прекратила катать, да и сам ребенок был не против, просто догадался предупреждать ее криком: «Дверь!». Две женщины и один мужчина из школы, конечно, несколько терялись на ее фоне, как и все остальные, но все таки неплохо спели поздравительную песенку почти собственного сочинения, а точнее, «Издалека долго течет река Волга», переделанную в «Как молока пенка сбежит от нас Ленка».

Фото: Александр Белобородов

Все в течение свадьбы потеряли степенный облик. Разрозненно люди выходили покурить, а возвращались уже вместе. Так были втянуты в общую пьянку и тамада, и живая музыка, и видеооператор. Два разнополых подростка любезничали друг с другом в уголке ресторанного зала, их влюбленность была прекрасна для них тем, что могла остаться только влюбленностью, а большего им и не нужно было. В первый день свадьбы, когда жениху с невестой ни пить, ни есть не полагалось по какой-то традиции, в которую Лена решила не вмешиваться, происходящее виделось ей безобразием и пошлостью. Люди, с энтузиазмом кричавшие «Горько!», казалось, сами были готовы начать целоваться с первым попавшимся за столом.

Следующий день оказался повеселее. Лена сама не заметила, как уже курила в компании гостей, а потом решилась спеть «Where the wild roses grow», неизвестно как и откуда втравившуюся в память, тут же, как нельзя кстати, пришлась сестра с мальчиком на шее, потому что она своим низким голосом вполне себе могла исполнить партию Ника Кейва. Музыканты слабали «Звездочка моя ясная» с таким особенным похмельным надрывом, что Лена, всегда считавшая эту песню чересчур слащавой, ощутила подкатывающие слезы на «а-а-а-а-а улететь!».

Владимир на свадьбе не поддался веселью, только поглядывал на родителей с улыбкой, которая, видно, должна была означать: «Ну что? Добились, чего хотели? Поздравляю». Эта скромность объяснялась отчасти тем, что среди гостей был и начальник его, и пара подчиненных, Владимир берег лицо, но все же Лене было слегка обидно, что она обошла супруга в кураже. Лена мысленно называла «куражом» вот эту вот свой караоке-номер и курение, тогда как могла быть скромнее в определениях, потому что свадьба полнилась событиями и покуражистее, как то: потеря видеооператора, который выбрел из ресторана за сигаретами, потому что курил какие-то особенные, заблудился и попал на юбилей магазина парфюмерии, не заметил разницы и пару часов снимал чужой праздник; незаметно напившаяся до хулиганского состояния тринадцатилетняя родственница Владимира, временно оттеснившая музыкантов песнями собственного сочинения и исполнения, которые пришлось терпеливо слушать, хотя девочка порой фальшивила так, что Лене хотелось вырвать собственное сердце из груди (но при этом девчушка так хорошо смотрелась в коротком платье, с гитарой на шее, с накрашенными, но при этом обгрызенными ногтями, что Лена пожелала себе, что если у нее будет ребенок, то пускай получится такая вот дочь); была и супружеская пара еще каких-то Кенигов, не устававшая танцевать оба дня, танцевавшая так хорошо, что остальные, было видно, танцуя в их присутствии, ощущали неловкость.

Сестру Лена потом спросила: как так? Где была сестрина строгость, даже чопорность, куда она спрятала ее в эти дни? Сестра ответила: «А я людей люблю, в отличие от тебя. Почему никто не стесняется своих свадеб: ни немцы, ни японцы, ни кто бы то ни был, а я должна? Вот эти вот замечательные люди: то, как они одеваются, как себя ведут, именно это определенный образ создает неповторимый, который формируют не художники, не писатели, не режиссеры, а вот все мы живем вот так вот и формируем. Это удивительно. Как усредненный европейский образ с пиджачком, с галстучком, растрясается в процессе алкоголизации до аутентичного. Причем, так с любым весельем, с представителем любого народа. А если бы ты хотя бы раз с корейцами накатила, тебе бы „Особенности национальной охоты“ казались бы просто бледной тенью того, что на самом деле бывает под мухой».

В школе, зная о свадьбе, обреченно стали ждать Лениной беременности. «Не сказать, что я недовольна», — обронила однажды директриса, «Но все равно чувствуешь, что теряешь человека на три года, а то и навсегда, когда вот это вот получается. У меня ведь некоторое чувство собственника все равно имеется, глупо отрицать, и его в такие моменты коробит. Но я, конечно, понимаю, что жизнь — это не только школа. У самой двое. И сама тоже вот когда-то пришла сюда работать. И рада — и не рада. Ты, Лена, хорошо уже себя показала, кто на твое место придет — неизвестно, чтобы и с детьми конфликтов не было, чтобы и среди нас все спокойно. Иногда хорошо, когда у человека есть что-то, кроме работы, есть куда податься после рабочего дня и проверки домашних заданий. Я вот бегаю, но и то не всегда весь стресс выбегиваю. А у тебя даже не знаю что. У тебя такой характер, что, кажется, будто после каждого дня, у тебя есть в запасе еще один день, а кроме этого Екатеринбурга у тебя имеется еще одни Екатеринбург, в котором ты и живешь. Это, конечно, удивительно». «Спасибо», — только и могла сказать Лена.

Подростковую дурость свою Владимир скрывал и все девять месяцев Лениной беременности. Наоборот даже, проявил удивительную заботу: его увлекло, что у них появятся близнецы, даже не показал, что огорчился, или вовсе не огорчился, когда сказали, что это будут девочки. Хотя, узнав про положительный тест, всячески примеривал на будущего ребенка мужские имена, а тогда уже поперла мода на посконные, некие от сохи, или из пьес про купечество. Владимир травил Лену, что пока она в роддоме, он сбегает в ЗАГС и назовет сына Поликарпом. «Будем звать его Полинькой», — пояснял он. «Довыделывался», — самокритично сказал он на УЗИ, чем на долю секунды опередил саркастическое высказывание Лены.

***

Встреча с писателем Алексеем Сальниковым пройдёт сегодня, 12 мая, в 18:00 в Центре городской культуры (Пушкина, 15). Подробнее — в группе в «Фейсбуке».

***

Читайте также: