X

Новости

Сегодня
Вчера
2 дня назад
19 октября 2018
18 октября 2018

Алексей Цветков: Я не вижу другой философской системы, кроме марксизма, которая бы лучше прогнозировала жизнь социума

Фото: Тимур Абасов

Писатель, публицист, лауреат литературной премии Андрея Белого, обладатель главной премии «НОС» 2015 года Алексей Цветков 23 и 24 сентября прочитал лекции о богеме и буржуазии по приглашению независимого магазина «Пиотровский». Прежде чем завершить цикл лекций, Алексей рассказал нам о перспективности марксизма, особенностях современного российского общества и своём отношении к победам в литературе.

Алексей, вы приехали в Пермь специально для того, чтобы прочитать лекцию. О чём?

— Это двойная лекция — социологический очерк «Богема и буржуазия». Разговор посвящён тому, что мы понимаем под буржуазией и богемой, при каких условиях они появляются в обществе, как соотносятся друг с другом за последние полтора века их существования. Я рассказываю, как это происходило в европейских странах, было ли такое явление в том или ином виде в советском обществе. Также лекция объясняет слушателям, как связано явление богемы в российском постсоветском обществе с молодёжной революцией на Западе и так далее.

Чем обусловлена тема лекции? Как давно вы изучаете эту тему?

— Мне это интересно. Не так давно вышла книга «Параллельные общества», в моей книге «Маркс, Маркс левой!» тоже немало дано отмычек для понимания структуры общества. Мне кажется, через эту тему можно если не понять какие-то важные темы, то, по крайней мере, задать какие-то важные вопросы, касающиеся нашего социального бытия.

Фото: Тимур Абасов

А в России разве буржуазия существует?

— Я думаю, существует. Поскольку существует капитализм, постольку существует буржуазия. Другой вопрос, что европейская цивилизация имеет разные варианты облика буржуазии. И буржуазия в России имеет другие черты, чем в странах «золотого миллиарда». Под буржуазией я понимаю не олигархические элиты. Слово «буржуа» мы можем понимать во флоберовском или марксистском смысле. И это не одно и то же. Если в марксистском смысле буржуа — это правящий класс, люди, которые находятся не в найме, а в доле бизнеса, то во флоберовском смысле, более широком, буржуазия — это люди с «плоским» складом ума, склонные к конформизму, городские обыватели. Оба эти понятия «буржуа» находятся в соподчинённом положении, они не противоречат друг другу. С одной стороны, в обществе существует обладающее всеми ресурсами меньшинство, которое мы можем считать буржуазией. С другой стороны, есть большинство — люди, которых можно называть буржуазными в силу их оптики, их сознания. Они так или иначе соотносят себя с этим классом, исповедуя его ценности и стиль жизни.

Впрочем, принадлежность к буржуазии зависит во многом от экономической модели. Например, важен вопрос: является ли человек совладельцем своего предприятия? И если да, то, возможно, в этом случае речь идёт о микросоциалистических кооперативных экспериментах. Буржуазия в своём самом мелком варианте может иметь минимум черт, она может себя ассоциировать с другими социальными группами. Так что не всё однозначно. В широком смысле мы должны к буржуазии относить и олигархов, и мелких рантье. Хотя это очень разные люди с разной судьбой.

Буржуазия — это не то же самое, что средний класс?

— Нет, хотя бы потому, что капитализм и буржуазия возникают гораздо раньше, чем средний класс. Как устойчивое явление в западном обществе средний класс появляется в период так называемого «славного тридцатилетия». Это период примерно с 1945 по 1975 год. Период довольно уникальный, возможно, единственный за всю историю капитализма, когда неравенство в обществе не росло, а сокращалось. И одной из форм сокращения неравенства стало возникновение среднего класса на Западе. Нетипичная для капиталистического строя ситуация. С 70-х годов неравенство растёт вновь, и средний класс европейских стран в наше время подтаивает. Таким образом, средний класс — это необязательная черта капитализма.

А почему вам интересно изучение различных социальных групп?

— По многим причинам. Я себя отношу к марксистской традиции взгляда на историю. Правда, в современном понимании слова «марксизм», как его понимает французский философ Ален Бадью, социолог Антонио Негри или Харсли. Марксизм в его нынешнем виде мне представляется одной из самых перспективных форм философии и понимания общества.

В то же время тема, которой посвящена моя лекция, отсылает к важному историческому периоду появления западной контркультуры, молодёжной революции, когда богемные стандарты перестали быть достоянием двух-трёх улиц, условно говоря, тысячи человек и вдруг стали необходимы миллионам людей. Что происходит в этот момент с обществом? Способно ли оно осмыслить это явление? Как при этом меняется классовая структура общества? Все эти вопросы мне интересно исследовать.

Наблюдаете ли вы буржуазию и богему в российском обществе сегодня?

— Эти явления были явственно выражены на Западе в период 1950-60 годов. А когда «славное тридцатилетие» закончилось, неравенство в обществе стало обостряться. Нынешний уровень социального неравенства в США, например, приблизительно равен тому, что Америка переживала сто лет назад. Это крайне несправедливое общество. Не говоря уже о нашем, потому что российское общество не проходило всех тех стадий, которые переживал Запад. Мы изначально находимся в ситуации крайних классовых контрастов.

Вы сказали о перспективности марксизма как взгляда на современное общество. Большинство из нас даже само слово «марксизм» воспринимает обострённо в свете исторического прошлого нашей страны.

— Да, у многих из нас есть советская травма и аллергия на эту лексику: марксизм, класс, неравенство и так далее. Однако в поле современной мировой философии не так уж много серьёзных направлений, одно из них — как раз марксистское. Для меня одним из самых серьёзных из ныне живущих философов является американский философ, теоретик марксизма Фредерик Джеймисон. Важнейшим урбанистом современности я считаю Дэвида Харви — он марксист. Я могу ещё долго перечислять имена философов, каждый из которых придерживается марксистской традиции. Я не вижу другой системы понимания общества, которая бы лучше описывала и прогнозировала то, что происходит сегодня с социумом. И эта система очень много в себя вписала: например, фрейдо-марксизм, изучение психоаналитических аспектов, гендерная теория, урбанистика. Да если даже просто говорить о политэкономии — она развивается сегодня очень активно. Недавно вышла книга французского экономиста Тома Пикетти «Капитал в XXI веке» — мне кажется, это экономический хит и, по сути, марксистский анализ.

Фото: Тимур Абасов

Ваша цель — донести эти идеи, популяризировать их понятным языком?

— Да, нужно сказать, что я никогда не считал себя оригинальным мыслителем, способным создать абсолютно новые философские теории. Это не моя роль. Я люблю пересказывать то, что я понял, находить для этого примеры в массовой культуре и обыденной жизни. Мои публицистические книги «Поп-марксизм» и «Маркс, Маркс левой!» построены именно так. И у меня есть ощущение, что есть вещи, понятные не всем, а я могу выступить в роли некого транслятора и пропагандиста. Это инструментальная роль, которой я хотел бы заниматься. Мне кажется, что в нашем обществе в силу аллергии на марксистскую лексику и в силу принадлежности общества, согласно терминологии Иммануила Валлерстайна, ко «второму миру» существует недостаток адекватной левой мысли. Она заменяется имперской ностальгией, мистицизмом, возрождением ветхих странных великодержавных мифов и так далее. Мне бы хотелось, чтобы на месте всего этого была современная адекватная левая рефлексия, понимание процессов, происходящих в обществе, и соответствующая культура. В нашей стране мало кто этим занимается. И осознание того, что я выбрал для себя дело, которое делают немногие, приносит некоторое удовлетворение.

Можно ли сказать, что на уровне идеологии вы занимаетесь «лечением и профилактикой»?

— Это громко сказано. Просвещением. Мне кажется, что сегодня объективно эти процессы в российском обществе уже начались. И я могу быть инструментом их развития. Это лучшее, что может со мной случиться.

В последнее время настроения в нашем обществе выражаются в виде формулировки «грустно быть русским». Грустно ли вам быть русским писателем?

— Нет, грустно — не то определение. Я испытываю некоторый дискомфорт из-за того, что у нас нет той среды, в которой хотелось бы быть. Но при определённом отношении в России очень весело жить. По крайней мере, интереснее и экстремальнее, чем в Европе.

Есть темы в российской действительности, которые меня печалят и волнуют. В основном это связано с актуальной политикой. Но это, скорее, ближе к настроению апокалиптическому. Хотя я знаю, что многим моим знакомым в Европе и Америке грустнее жить в предсказуемом системном мире, чем мне здесь.

Вынуждены ли вы, как писатель, интересоваться политикой? Можно ли отстраниться сегодня от политической информации?

— Мне кажется, сама идея отстранения от политической жизни травматическая по своей природе — позднесоветская. Это идея о том, что творческий человек должен держаться от политики на почтительном расстоянии, что политика отвлекает его от глубоко интимных внутренних творческих исканий. Наоборот. Мне очень нравятся люди, которые максимально и активно включены в политические процессы. Мне кажется, отстранение от политики — это ложная концепция.

Большая часть вашей жизни связана с политическим активизмом, писательством или участием в работе московского магазина «Циолковский»?

— К «Циолковскому» я имею прямое отношение — работаю там с момента его возникновения. В двух словах расскажу о себе. В 1990-х я окончил Литературный институт. В течение нескольких лет был ответственным секретарём газеты «Лимонка», занимался рядом информационных проектов, например антиглобалистским anarh.ru. Кроме того, занимаюсь издательской деятельностью — работал в издательстве Ильи Кормильцева «Ультра. Культура». Имею отношение к организации небольших независимых книжных магазинов. Это «Фаланстер», который мы начинали делать вместе с Борисом Куприяновым, аналогичный магазин был в Музее современного искусства «Гараж». Там было два продавца — писатель Михаил Елизаров (лауреат литературной премии «Русский Букер» 2008 г. — Прим. авт.) и я.

Книжный магазин, в котором работают писатели...

— Это был, кстати, лучший магазин в России по искусству. Мы сотрудничали с Вальтером Кёнигом, владельцем европейской сети книжных магазинов (главный из 20 магазинов находится в Кёльне). Ассортимент магазина составляли дизайнерские, фотографические альбомы, альбомы по искусству. Там действительно интересно было находиться. Работая в том месте, я получил дополнительное полноценное образование, связанное с современным искусством. Четыре года назад мы открыли магазин «Циолковский», изначально направленный в сторону научной и научно-популярной литературы. Сейчас я уже не уверен, так ли это, потому что в нём есть и букинистический отдел, и малотиражные издания. То есть проект стал поливалентным. Я работаю там два дня в неделю.

В остальное время вы пишете?

— Ну да, в свободное время пишу. Периодически у меня выходят книги. В прошлом году и в январе 2015 года я получил две важные для меня премии за книгу «Король утопленников» — премию Андрея Белого и литературную премию «НОС».

Прежде чем спросить вас о премии, хотелось бы узнать ваше мнение о том положении, в котором пребывают российские независимые книжные магазины. Независимость и активная жизненная позиция — это наиболее эффективная стратегия для такого рода бизнеса, который на самом деле не вполне бизнес?

— Такая позиция — это констатация полного отсутствия культурной политики власти. В нашей стране это как раз пример грубого варианта капитализма, который ничем не амортизирован. Для этого у нас нет исторических традиций. И мне бы очень хотелось, чтобы со временем они возникли. В Лондоне, например, если вы открываете небольшой книжный магазин, то вам гораздо сложнее будет его закрыть, нежели продолжать работать. Потому что в Великобритании есть закон, который не позволит открыть на этом месте другое коммерческое предприятие. У небольших европейских книжных магазинов есть льготные правила аренды. Эта деятельность воспринимается как не вполне коммерческая, потому что несёт важный для города культурно-просветительский смысл. В России, к сожалению, подобная культурная политика отсутствует. Книги, колбаса и сигареты с точки зрения государства — одно и то же.

Получается, если возникают такие вот проекты, то держатся они исключительно на энтузиастах?

— В Москве уж точно, учитывая столичный уровень цен на аренду. Для того чтобы делать такие проекты, нужно иметь огромное количество нематериальных стимулов. Речь идёт и о нематериальной выгоде, и о миссии, и о стиле жизни. Это способ самовыражения, поддержания в городе собственной территории. Ведь независимый книжный магазин — это ещё и клуб. Именно поэтому большинство людей, которые затевают независимые книжные магазины, придерживаются антикапиталистических взглядов. У других, скорее всего, просто не будет мотива этим заниматься.

Видите ли вы выход для владельцев независимых книжных?

— Кроме прочего, в этом году ввели дополнительный торговый сбор. Любой магазин должен платить не менее 60 тыс. рублей. И это вызвало протест у всех, кто входит в альянс независимых книгоиздателей и продавцов. Подписывали петицию, хотя понятно, что это не даст результата. Пока государство в этом смысле ведёт себя довольно цинично и буржуазно, без каких-либо ссылок на то, что капитализм может иметь амортизирующие сценарии. И что всё, что касается культурной политики, не вполне подчиняется рыночным законам.

Хотя есть подобие сети независимых книжных: в Питере магазин «Все свободны», в Москве — «Фаланстер» и «Циолковский», магазин «Смена» в Казани, «Пиотровский» в Перми. Это сообщество людей близких взглядов, которые консолидируются, вместе что-то делают. Для ищущих молодых людей это может быть шансом найти интеллектуальную семью, в которой они могут расти и развиваться. Возможно, влившись в эту семью, человек не станет богатым, но всё остальное у него в жизни будет.

Вы говорите сейчас о необходимости общества себе подобных. При этом к вашему имени нередко приклеивают ярлык маргинала. Как вы воспринимаете это?

— Меня не обижает это слово. Тиражи моих книг никогда не были очень большими. Для меня всегда было важнее, кто мои читатели, а не сколько их. В своё время, для того чтобы самому себе доказать, что могу, я написал под псевдонимом пару коммерческих романов на несвойственную мне тему. Убедился, что у таких произведений есть тираж и спрос. Но больше этим никогда не занимался и вернулся к своему маргинальному состоянию, которое мне представляется наиболее важным. Для меня воздействие на сознание нескольких сотен людей значимее, чем воздействие на сознание миллионов.

Маргинальный, элитарный, немассовый — как угодно можно называть.

А когда вы начали публиковаться?

— В 1990 году, когда мне было пятнадцать лет, я публиковался в газете «Комсомольская правда». Кроме прочего, я вёл колонку на тему преступности несовершеннолетних. Так получилось, что я очень рано попал в медиа. А первая моя книга вышла в 1997 году. Это был сборник рассказов, предисловие к нему написал Эдуард Лимонов. Мне тогда казалось, что тысяча экземпляров — это маленький тираж. Но сейчас я понимаю, что он был вполне адекватным.

Сколько ваших книг уже издано на сегодняшний день?

— Точное количество не помню — больше десяти.

Литературная премия «НОС» стремится поддержать независимую современную литературу и ищет новые тенденции. На ваш взгляд, в чём заключается новизна и характерные черты современной русской литературы?

— В литературе есть несколько этажей и тенденций, на них происходящих. На каком-то из этажей чувствуется сценарность, когда читаешь текст и понимаешь, что книгу можно легко экранизировать без всякой потери для текста. С моей точки зрения, это не вполне литература. Напротив, я считаю, литература — то, что экранизировать нельзя. Всё дело в языке, в расстановке слов, в их специфическом подборе, в их ритме, в том, как они звучат. Обращаю внимание на интертекстуальность чтения — отсылки к другим текстам. Сегодня есть много молодых интересных писателей. Михаил Елизаров, мой коллега. Виктор Иванiв. В феврале этого года он покончил жизнь самоубийством, и для меня это было очень серьёзным переживанием. Это был один из моих любимых писателей, блестящий стилист, владевший русским языком виртуозно, правда, мало кому известный. Есть и незаходящие звёзды — Пелевин, Сорокин, с которыми так или иначе писатели себя соотносят.

Как вы считаете, современная русская литература отошла от традиций классической литературы?

— Смотря в каком понимании мы хотим воспринимать классическую русскую литературу. Для меня важной является та литературная линия, которая идёт от Владимира Набокова. Давным-давно считаю одним из наиболее значительных русских писателей Сашу Соколова. Он написал всего три романа, однако каждый из них — непревзойдённый шедевр. Именно на них стоит ориентироваться всем, кто озабочен проблемой стиля и изящной словесности.

Владение автора языком — главный критерий хорошей литературы, на мой взгляд. Для меня важно с первой страницы почувствовать музыкальность текста, присутствие смыслов между строк, вопросы автора к самому себе. Вот такая языковая литература не может быть массовой в том классовом обществе, в котором мы живём. Хотя бы потому, что определённая развитость вкуса не может быть массовой, пока общество устроено так, как оно устроено сегодня. Пока люди настолько заняты добыванием хлеба насущного, пока они настолько отвлечены массовой культурой, пока они настолько одномерны. Как говорил Вальтер Беньямин о своих любимых картинах: это кадры фильма, которые пока не проявлены и могут быть проявлены только в другом обществе.

То есть нам нужно изменить себя, чтобы язык современной русской литературы стал открыт и понятен большему количеству людей?

— Речь не только о литературе. Мне кажется, что художественный вкус теоретически мог бы быть доступен гораздо большему количеству людей в обществе, которое бы имело иной уровень неравенства, иную степень насилия, иную концентрацию лжи.

Поэтому искусство — это всегда намёк политический. Намёк на шанс жить в другом обществе.

Вручение премии «НОС» повлияло на то, что ваше имя стало широко известно?

— У меня нет чувства, что так уж широко... Обсуждения итогов премии в начале этого года длились пару недель. Но мне не кажется, что благодаря премии я вышел на новый уровень известности.

А ведь именно такую цель и ставило себе жюри премии, проголосовав за ваш роман, а не за «Теллурию» Владимира Сорокина.

— Не знаю. Была пара недель ажиотажа, интервью, публикаций в медиа. Я относился к этому с юмором. Думал, это продлится одну неделю, оказалось — две.

Что вы почувствовали, когда премию присудили именно вам?

— Я был удивлён, совсем не рассчитывал на такой поворот. Как и все, я предполагал, что получит премию Сорокин. На церемонии вручения премии я шутил. Сказал, что теперь у меня наконец есть то, что совать в чужие дела. Раз премия названа «НОС»...

Вообще, идея соревновательности в литературе довольна смешна. Это не ипподром. Поэтому всегда присутствует элемент случайности, ситуативности. Каждый из четырёх членов жюри, кто проголосовал за меня, был уверен, что все остальные проголосуют за Сорокина. С их стороны это был жест поддержки андеграундной литературы. Однако демократия так устроена, что может преподносить странные результаты. Это был типичный пример непредсказуемости демократического голосования. И, кстати, лишнее доказательство, что оно есть у жюри премии «НОС».

Среди критериев премии «НОС» заявлены «новая словесность» и «новая социальность» в литературе. В чём они, на ваш взгляд?

— Новая словесность — это обычно попытка новым образом транслировать опыт, который, с одной стороны, был бы понятен читателю, а с другой стороны, не был бы тривиален и узнаваем. Это сложная задача баланса, как на канате, между доступностью и новизной, тем, что Шкловский называл остранением, то есть созданием особого восприятия предмета.

А новая социальность — в моей книжке, например, немало сюжетов, которые отсылают читателя к политической истории. Хотя «Король утопленников» совсем не политическая книга. Скорее, стилистическая. Это сборник художественных рассказов. Но политические темы неизбежно проникают и в художественные тексты.

Я не сторонник нравственных проповедей в литературе, поэтому сознательно разделяю свои книги на две категории: социальную публицистику и стилистическую прозу. Эти книги, условно говоря, должны стоять на разных полках. Я хорошо понимаю, что такие эстетические книги, как «Король утопленников», объективно нужны меньшему числу читателей, чем мои публицистические книги.

В свете какого рода текста вы воспринимаете город Пермь?

— Я ещё не так много видел, чтобы составить о городе представление. Надеюсь, что у меня на это ещё будет время. Мне понравился район старинной застройки XIX века. Благодаря этим особнякам возникает ощущение того, каким город был раньше. В Москве такого уже нет. Столица, к сожалению, провёрнутый через мясорубку реконструкций город. Мне показалось, что Перми это коснулось в меньшей степени. Города, расположенные подальше от столиц, имеют больше шансов сохранить свой исторический облик, самобытную атмосферу и историческую память. Человеку в таком городе легче ощущать историю своего города.