X

Новости

Сегодня
Вчера
2 дня назад
16 сентября 2019

«В онлайне жив тот, кто публичен»: Оксана Мороз и цифровая этика

13 декабря в 19:00 в Центре городской культуры пройдёт последняя в этом сезоне лекция «Лектория ЦГК», которая, возможно, окажется самой полезной с практической точки зрения: её посетителям наконец-то объяснят, как правильно спорить в интернете. Ну или как правильно НЕ спорить. В общем, речь пойдёт про современную цифровую этику и особенности коммуникации в сети. Никакой лишней нравоучительности: доцент кафедры культурологии и социальной коммуникации РАНХиГС, исследователь интернет-культуры Оксана Мороз подходит к этой теме беспристрастно, как и подобает учёному. Накануне лекции мы пообщались с ней и узнали, к чему может привести обычный спор в каментах, какие последствия имеет собственная цензура соцсетей и почему смерть в цифровой среде стала одним из видов игры.

Ещё в начале десятых понятие «сетевой этики» было одиозным, поскольку разные этические кодексы для интернета разрабатывали не в меру активные функционеры. Теперь ситуация изменилась — сетевая этика стала серьёзным предметом для компетентных обсуждений и дискуссий (взять хотя бы проект «Новая этика», во многом посвящённый этой теме). С чем связан такой всплеск актуальности?

— Это связано, во-первых, с общей интенсивностью обсуждения этических проблем. У нас практически любая социальная история и публичный скандал, который становится известным в том числе социальным сетям и медиа, начинает обсуждаться с точки зрения принципиальных позиций, которые стоят за действиями его участников. И с одной стороны, это общий тренд. Да и сама демократизация общения, произошедшая благодаря социальным медиа, привела к тому, что возможность говорить публично получили люди, которые раньше никогда не говорили — раньше они виделись бессловесными просто потому, что у них не было пространства для высказывания.

А сейчас получается обратная история: у каждого есть, что сказать по любому поводу. В особенности там, где не развита публичная коммуникационная культура, где у людей нет возможности высказаться в оффлайне. Если парламент — не место для дискуссий, то где они должны проходить? В социальных медиа. В начале такого спора очень важно позиционировать себя как человека с мнением. Оно может быть основано на здравом смысле, но если ты хочешь победить, то нужно приводить незыблемые позиции, выставляя себя моральным авторитетом. Поэтому разные дискуссии, которые будто бы не имеют отношения к морали, нравственности и этике, в итоге кончаются разговором именно об этом. Это плодотворное поле: ведь спорить о том, что такое хорошо, а что такое плохо, можно бесконечно.

Оксана Мороз Фото: предоставлено Оксаной

В анонсе вашей лекции встречается такое понятие, как «этический спор». Что это такое? Какой спор можно назвать «этическим»?

— Этический спор — это любой спор, в котором спорящие встают на позицию моральных авторитетов, взбираются на воображаемые котурны, надевают белые пальто и считают, что они выражают конкретную и конечную точку зрения на правильное и допустимое. В этом смысле любой большой холивар заканчивается тем, что пользователи начинают говорить с позиций этических светил. С одной стороны, эти споры полезны: когда люди начинают рассуждать о хорошем и плохом, мы можем узнать, что на самом деле думает другой человек. В оффлайне ведь мы сталкиваемся с людьми по конкретным поводам, мы же там не будем к каждому приставать, например, с вопросами о феминизме, это как-то не всплывает. Но в онлайн-дискуссиях, поскольку они иногда оборачиваются непредсказуемо, мы узнаем о людях самые разные подробности: во что они верят, что считают корректным и так далее. С точки зрения развития науки об обществе это очень интересно.

С другой стороны, эти споры довольно опасны: когда у людей нет привычки участвовать в публичных дискуссиях, когда у них нет культуры диалога (а понятно, что в России с культурой диалога не очень хорошо, потому что у нас нет публичных общественных институтов для этого), такие споры превращаются в кровопролития и принципиальные размежевания, после которых довольно трудно по-человечески общаться. А учитывая, что в интернете подобные дискуссии постоянно происходят и сопровождаются ссорами и расфрендами, это порождает этакий внутренний раскол. Хороший пример — последний конфликт между Алексеем Навальным и Антоном Долиным. Журналистка «Эха Москвы» Ксения Ларина назвала его последствия «Дракой у метро „Либеральная“». Люди, которые стоят на похожих политических и культурных позициях, неосторожными словами разрушили между собой любые связи, да ещё и разделили своих сторонников на какие-то два лагеря.

Классический выпуск веб-комикса Рэндела Манро xkcd — первоисточник мема «в интернете кто-то неправ»

При этом непонятно, как именно ругань онлайн сказывается на оффлайновых взаимоотношениях. Если сказывается, то иногда рушатся крепкие оффлайновые связи. Если нет — тогда возникает вопрос, чего эти споры стоят и можно ли их считать хотя бы чуть-чуть полезными для установления общественного консенсуса в тех или иных вопросах. Если люди просто поспорили, обозвали друг друга и разошлись, а через два дня забыли об этом, тогда это не принципиальный спор, а флейминг, который не имеет смысла. Так или иначе, мне интересно наблюдать за тем, как формируется эта культура общения: в реальности такой наглядности добиться сложно.

Вы заговорили о взаимоотношениях оффлайна и онлайна. Из одного из ваших текстов я понял, что вы вообще не сторонница разграничивать эти две ипостаси и считаете такое разделение коммуникации бесперспективным. Почему? Ведь конструирование альтернативного образа — это, в общем, один из главных соблазнов и возможностей, которые нам предоставляют соцсети.

— Да, создание альтернативных личностей и реальностей — это одна из любимых наших игрушек. Я не то чтобы «не сторонница»: я, скорее, считаю, что ответственность, с которой человек относится к своей жизни и к своим решениям, должна равномерно распределяться по оффлайн и онлайн реальности. Возвращаясь к истории про споры: брошенные сгоряча в интернете слова не в меньшей степени могут быть ранящими или опасными, чем «в реале». Я уверена, что нормальное существование в цифровой среде возможно за счёт наращивания медийной грамотности. Один из элементов этой грамотности — понимание того, что решение сконструировать себе ту или иную личность должно быть осознанным. Цифра — не какая-то игрушка, которая никак не влияет на человека репутационно, а серьёзная составляющая его публичного облика и идентичности. Люди, которые коммуницируют онлайн, должны понимать: это часть именно их коммуникации, а не каких-то отчуждённых персонажей.

Лично вы для себя какую выработали стратегию поведения в социальных медиа? В упомянутых спорах в «Фейсбуке» вы участвуете или, наоборот, сторонитесь их?

— Я никогда не участвую в подобных спорах, но всегда за ними наблюдаю. Это связано не только с исследовательской позицией (исследователю проще наблюдать, чем быть участником), и не только с тем, что я в принципе не люблю агрессивную коммуникацию. Просто мне кажется важным сохранение своего публичного облика, который никак не связан с принципиальными спорами. Для меня непродуктивно отстаивать свою позицию через спор, логичнее постулировать её в том пространстве, которое изначально моё: на моей странице.

Я, например, никогда не вступаю в споры с людьми, которые каментят мои видео на «Постнауке» (а там у меня есть целая группа хейтеров, которые пишут совсем неприемлемые вещи). «Фейсбук» используется мной для конструирования позиции учёного-популяризатора — это демократичная позиция, но это и позиция эксперта. И для того, чтоб эта позиция была ровной и нейтральной, я считаю верным не участвовать спорах: публичный облик, как я полагаю, может не строится на отстаивании каких-то частных позиций. Потому что я часто наблюдаю такое: когда люди ведут какую-то публичную жизнь в ФБ, а потом обнаруживаются какие-то каменты в других местах, где они с других позиций отстаивают совсем другие вещи. Это не страшно и не то чтоб неправильно, но сбивает ракурс понимания.

На The Question среди ваших научных интересов указано «исследование троллинга». Это звучит занятно: из чего состоят такие исследования с научной точки зрения?

— Это разные исследования — к сожалению, они в основном англоязычные (это связано с тем, что англоязычный троллинг и постарше, и более развёрнутый, чем русскоязычный). В основном это социологические, антропологические, культурологические наблюдения. Они складываются либо из наблюдений за тем, в каких акциях участвуют тролли, либо из наблюдений за механикой конфликтов. Я, например, анализирую, какими риторическими приёмами может пользоваться тролль и на какие темы повестки он откликается. Есть исследователи-активисты, которые активно изучают троллей для борьбы с ними, а моя задача скорее в том, чтобы рассказать, что тролли — это вообще-то частная и очень старая субкультура интернета. У них есть свои правила, мы можем считать их неэтичными, но они таковы, каковы они есть. На индивидуальном уровне с ними можно бороться, но не на политическом: их нельзя объявлять садистами или преступниками, потому что это просто неверно.

«Семь типов интернет-троллей»: иллюстрация Hilde Thomsen

В этом смысле в качестве поддержки я апеллирую к известной книжке, которую написала Уитни Филлипс —«Трололо: нельзя просто так взять и выпустить книгу про троллинг». Уитни — антрополог, она известна тем, что довольно долго занималась включённым наблюдением, сидела на форумах с англоязычными троллями, беседовала с ними и даже настолько расположила их к себе, что они рассказали ей, как и почему они действуют и в чём их этическая позиция. Это очень интересно в том смысле, что исследователь, на мой взгляд, не должен размечать явления как плохие или хорошие, он должен изучать их. Я иногда, конечно, рассказываю, какие есть методы борьбы с троллями, если они уж очень достают, но моя задача не в том, чтобы кого-то снабдить оружием. А в том, чтобы объяснить, что троллинг — это одно из явлений, в своё время создавших сетевую культуру, и именно поэтому тролли не заслуживают стигматизации — хотя специального уважения, возможно, тоже не заслуживают.

Возвращаясь к теме «Фейсбука»: мы все в какой-то степени его заложники. Есть факторы, которые привязывают нас к нему, но жизнь в нём постепенно становится всё более невыносимой. Если взять самый последний и обсуждаемый пример —запрет на сексуальную тематику — что вы о нем думаете? Можно ли оправдать его с точки зрения сетевой этики?

— Я либертарианец, и я считаю, что любые запреты в принципе непродуктивны. Но я понимаю, что, поскольку ФБ и некоторые другие сетевые гиганты объединяют вокруг себя большие сообщества, они вводят собственные цензурные правила. В чём часто даже опережают власти. Вообще, в этой истории про секс очень много «но»: например, этот запрет способствует стигматизации секс-работников и других людей, которые могли бы использовать соцсеть как инструмент для удалённого разрешения и обсуждения своих вопросов и проблем.

Но любая цензура совершенно нечувствительна к частным историям, она всегда мажет большими мазками и создаёт много неудобств. Старые сетевые культуры, которые стояли на довольно радикальном представлении о свободе, были устроены в соответствии с идеей о том, что люди могут самоорганизоваться и самостоятельно решать проблемы и устанавливать правила игры. А интернет-гиганты, по сути, отняли у людей право на самоорганизацию — она происходит только в пределах тех инструментов, которые дают «Твиттер», «Инстаграм» или «Фейсбук». В этом смысле пользователи — заложники этой системы. Она производит те правила, которые ей удобны, и которые с одной стороны упираются в текущую повестку, с другой — стоят на понятной логике цифрового тоталитаризма. Раз вы все граждане «Фейсбука» — играйте по правилам, которые мы создаем сами и с которыми ничего не сделать. Вы можете не согласиться и выпилиться из ФБ, но мы все понимаем, что для многих людей это будет равносильно самоубийству.

Карикатура Сергея Ёлкина

От темы секса перейдём к теме смерти. Если изучить вашу страницу на «Постнауке», то нельзя не обратить внимание, что вас интересует тема смерти в контексте новой цифровой реальности. Как изменилось отношение к ней и её восприятие в этих новых условиях?

— В связи с возникновением большого числа образов и репрезентаций смерти (в играх, в мемориальных аккаунтах — просто в связи с тем, что люди, зарегистрированные в интернет-сервисах, начали умирать, и это стало заметно) возникло много игровых историй. Смерть — это понятие предельное, в истории философии его объясняют всеми возможными способами. А в случае с цифрой, поскольку она очень инструментальна, объяснение должно быть простым и понятным. Поэтому возникают шаблонные образы, которые позволяют свести смерть к какому-то количеству картинок, описаний и реакций вроде мемообразного (по применению) сокращения RIP. В этом смысле цифра упрощает всё.

С другой стороны, разные цифровые приложения пытаются создать более простые и последовательные способы проработки смерти. Например, передача по наследству цифровых активов, создание программируемых памятных историй. Параллельно возникают представления о том, что в онлайне можно как-то бороться за вечную жизнь. Это интересный феномен: все понимают, что мы умираем физически и с этим ничего не поделаешь, но все понимают и то, что для онлайн-среды ты жив, пока ты коммуницируешь, пока тебя видно. Поэтому через систему создания цифровых двойников, которые будут разговаривать с кем-то после твоей смерти, можно оставаться как будто вечно живым.

Сейчас активно разрабатываются разные стартапы по созданию таких двойников, которые будут функциональны по смерти носителя. Есть даже сложные системы: двойник подключается к «Фейсбуку», обучается на ваших постах и после вашей смерти переключается в режим автономного существования и как бы живёт после вас. И это радикальным образом меняет представления о смерти. В реальном мире мы конечны и именно это определяет нас как живых. А в онлайне жив тот, кто публичен. В этом смысле можно поиграть со смертью в прятки и остаться в виде своего двойника навечно.

«Black Mirror» s2e1: девушка и цифровой аватар её погибшего друга

Мы, конечно, не рассуждаем в терминах «хорошо» и «плохо», но мне кажется, такую трансформацию восприятия смерти нельзя охарактеризовать как положительную.

— Безусловно, это упрощает и смазывает отношение к смерти: если с ней можно играть, то тогда возникает вопрос — что ещё фундаментального и достойного серьёзных обсуждений остаётся у человека в жизни? Мне кажется, что, когда мы говорим о смерти, онлайн-среда сильно упрощает проблематику. А от этого создаётся ощущение, что явлений, с которыми человек не властен что-либо сделать, не существует. Но ведь понимание того, что человек конечен, сильно определяет его человеческую идентичность. С другой стороны, перед тем, как впадать в подобный алармизм, нужно посмотреть, в каком объеме эти двойники и цифровые эманации будут присутствовать в публичном пространстве лет так через 20-30, когда люди, зарегистрированные в сервисах, начнут умирать и заменяться копиями. А пока это скорее игрушки. Цифровая среда любит во всё играть, а раз так, то почему бы не поиграть и в смерть тоже?

***

Лекция «Этика цифрового мира: как холивары определяют границы нормального» пройдёт в ЦГК 13 декабря в 19:00. Подписывайтесь.

О проектеРеклама
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС77-64494 от 31.12.2015 года.
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций.
Учредитель ЗАО "Проектное финансирование"
18+

Программирование - Веб Медведь