X

Юлия Пересильд: Хочется выбирать такие роли, где есть над чем ломать свою душу

Фото: Юлия Трегуб

Женщина-снайпер в фильме «Битва за Севастополь», великая актриса в сериале «Людмила Гурченко», любовь всей жизни главного героя нашумевшего сериала «Таинственная страсть» — вот лишь несколько ролей из богатой фильмографии актрисы Юлии Пересильд. Широкому зрителю она знакома по ролям в кино и сериалах, но у пермяков была уникальная возможность увидеть известную актрису на театральной сцене.

Помимо кино, Юлия Пересильд играет в театре. Она сотрудничает с Московским театром «Школа современной пьесы», Московским драматическим театром на Малой Бронной, а также с Театральной компанией Евгения Миронова. А с 2007 года как приглашённая актриса участвует в спектаклях Государственного театра наций. В рамках 7-го фестиваля «Пространства режиссуры» на сцене Театра-Театра показывали спектакль «Электра» — поставленную Тимофеем Кулябиным. Это трагедия Еврипида о мести Электры и её брата Ореста матери, убившей их отца царя Агамемнона. В трактовке Кулябина всё действие античной трагедии перенесено в современный аэропорт. Этот спектакль шёл в Театре Наций четыре года, и сейчас по техническим причинам его закрывают. В Перми прошёл последний показ «Электры» с Юлией Пересильд в главной роли. Перед спектаклем нам удалось поговорить с ней об этой греческой трагедии, военных картинах в её фильмографии и занятии благотворительностью.

Вы приехали в Пермь, чтобы сыграть античную трагедию «Электра», а каково это — современной актрисе играть греческую героиню, в честь которой в психологии даже назвали комплекс?

— На самом деле я очень люблю античную литературу, это моя страсть. Она мне очень нравится ещё с института. А с Тимой Кулябиным мы учились на одном курсе, и мы как-то были заражены античным материалом, поэтому и спектакль, появившийся в Театре Наций — это не случайность. Я не отношусь к ней как к какому-то сверхгерою, тем более что Тима придумал, как мне кажется, очень крутую вещь. Первый акт — это античная трагедия и миф, его создание, а вторая часть — это разрушение мифа, то, что сегодня миф существовать не может. Поэтому, на мой взгляд, это подъём до героя и падение вниз.

Я знаю, что вы ещё играете в спектакле «Киллер Джо», который вышел раньше, и там точно такая же коллизия — дочь считает, что убить маму — это хорошая идея...

— Нет, это совсем другой спектакль. Для меня они совершенно не пересекаются. Во-первых, это совершенно другой жанр, это, скорее, чёрная комедия. А здесь всё-таки трагедия. И во-вторых, там я играю девочку-лунатичку, поэтому там совершенно другое её восприятие. Здесь Электра сама движет возмездием, она сама к этому идёт. А в «Киллере Джо» героиня оказывается в ситуации, из которой не может выйти. В этом смысле для меня это разные истории.

То, что «Электра» перенесена в современность — действие происходит в аэропорту, это нормально сочетается с текстом?

— Да, на тексте это никак не отразилось, потому что мы его, естественно, не меняли, там остался текст Еврипида. Другое дело, что какие-то вещи мы чуть-чуть вырезали. А так в принципе весь текст остался, и мы его пытаемся читать стихом и не стремимся никаким образом разрушить. Наоборот. Особенно в первом акте, где очень хочется выйти в медитативную историю, потому что текст Еврипида — это немножко медитация для нас, для современного уха.

Это правда, что в Перми пройдёт последний показ этого спектакля?

— Да, и мне сегодня чрезвычайно грустно, потому что, на мой взгляд, это очень нужный на сегодняшний день спектакль, который говорит со зрителем на важные темы. Электра — это герой. Но может ли для нас, в нашем современном обществе, человек, который убил свою мать, быть героем? Если он такие цели перед собой ставит, то он может быть героем? На мой взгляд, нет. Тима как раз про это и говорит во втором акте. На мой взгляд, это как раз про то, что на сегодняшний день много таких агрессивно настроенных людей, агрессивно настроенных обществ, которым кажется, что кровью можно достичь великих целей, великих идей. Мне кажется, что это не так. Для меня Электра — это человек, предельно верующий в честь, в возмездие, в то, что справедливость должна восторжествовать. Она не могла опорочить имя своего отца. Но при этом, убивая свою мать, она сама превращается в антигероя. Она саморазрушается. У нас действие происходит в аэропорту, и когда мы репетировали, то пришли к выводу, что сегодня никакая трагедия не может изменить мир. Падает самолёт, террористы что-то взрывают — всё это через три дня в мире расходится. Трагедия на сегодняшний день не может изменить мир, как об этом написано в Электре. Поэтому финал пьесы мы оставили, но его трактовка у нас, конечно, совсем другая.

Фото: Юлия Трегуб

Получается, это выход на более глобальный уровень?

— Не то чтобы выход на глобальный уровень, а просто, если говорить об этом вот так, как мы с вами говорим, то что она сделала? Убила свою мать? И что, она после этого стала лучше, изменился мир, всё стало хорошо? Нет. Просто ещё одна кровь на ещё одних руках. Всё. Там я очень люблю момент, когда она уже всё понимает, что они убили свою мать, и открывается аэропорт, люди начинают ходить и не замечают её. Так же едут ленты, приезжают чемоданы. Ничего не изменилось в мире, он остался тем же. Просто матери больше нет. Нет больше сверхидеи, нет ничего. А мир живёт дальше, сам, по своим законам. На мой взгляд, есть много хороших, нужных мыслей в этом спектакле, и жалко, что его не будет.

А такие серьёзные, глубокие работы оставляют след в вашей жизни?

— Конечно. Но только, мне кажется это очень сложно засечь и отследить. Безусловно, каждая работа оставляет в тебе какой-то маленький след. И наоборот, какие-то жизненные события оставляют след в твоих ролях. Но это такой сложный процесс, я бы не стала выделять из него что-то вроде: «Да, Электра меня изменила, я по-другому стала смотреть на мир». Нет. Наверное, мы этого не замечаем, оно приходит, и всё.

То есть театр и жизнь — это взаимно сообщающиеся сосуды?

— Это такой образ жизни. По крайней мере, в моём круге нет таких людей, которые бы приходили в театр как на работу к одиннадцати и в десять уходили с работы. Так же не бывает, ты же всё равно в этом живешь. Ты всё равно в этом существуешь, об этом думаешь, ты всё равно всё время что-то там у себя в голове варишь. Поэтому это сложно назвать работой.

Вы играете в театре и много снимаетесь в кино, это трудно совмещать?

— Я не пытаюсь совмещать. Я, как правило, делаю это отдельно друг от друга. Сейчас я для себя уже выработала такую схему — если я работаю в театре, то не снимаюсь параллельно в кино. А если я снимаюсь в кино, я не работаю параллельно в театре. И вообще старюсь, чтобы работы не пересекались. То есть если ты играешь в одном фильме, то играешь. Если играешь в другом фильме, то играешь. Бывают такие чисто технические накладки, когда пара дней пересекаются. Но я стараюсь так не делать, потому что я так не умею.

Фото: Юлия Трегуб

Есть такое известное выражение Аль Пачино, он сказал, сравнивая театр и кино, что театр — это хождение по канату над пропастью, а в кино этот канат лежит на полу. Вы согласны с этим утверждением или можете с ним поспорить?

— Ну спорить с Аль Пачино — это, конечно, смешно... Если бы мы были знакомы, сидели бы здесь за столом, можно было бы поспорить. Но для меня это совершенно другое. Потому что мне кажется, что в театре у тебя есть шанс что-то переделать. Один спектакль сегодня прошёл так, а завтра по-другому. Спектакли имеют свойство меняться, они растут или видоизменяются, приходят какие-то новые темы. Если внутренняя работа не прекращается, то у спектакля происходит интересная жизнь. Ведь тот же «Киллер Джо», на премьере был очень нескладным, но мы до сих пор его играем, и сейчас я иногда думаю: «Боже мой, неужели мы освоили этот жанр?! Этот очень сложный жанр американской чёрной комедии?!». Иногда бывают просто блестящие спектакли.

В кино совсем другая история. Кино требует каждую секунду выдавать результат. Это совершенно другое. Это не сложнее, не легче. Просто это какая-то другая психофизика. Ты не можешь сейчас подумать, поразмышлять или отдаться на откуп чему-то. В театре есть такая возможность — подождать, пока придёт, чуть-чуть активно, но подождать. А в кино такой возможности нет. То, что ты сыграл, и будет на экране. Пройдёт десять лет, 20 лет, 30 лет, а ты будешь смотреть, как у тебя «не пошло». В этом смысле, мне кажется, кино более жесткое. Для меня, например, встреча со зрителем в театре — это всегда большое счастье. Одно дело, когда ты репетируешь, а другое, когда встречаешься со зрителем. Даже если это негативная реакция, то это всё равно реакция. Ты слышишь ответ, чувствуешь зал, чувствуешь его дыхание, чувствуешь, что тебя любят или не любят. Это уже взаимный процесс, каждый раз приключение, и каждый раз это риск и ответ. А в кино ты никогда этого не знаешь. Ты можешь сниматься и думать, что это будет прекрасно, замечательно, и выходит плохой фильм. Или наоборот, ты снимался и думал, что это ужасно, а потом смотришь на экран и думаешь «неплохо». То есть, кино никогда не даёт ответа сразу. Ты должен сразу давать результат, но совершенно не понимаешь, как он сложится.

То есть, это разные принципы существования и работы?

— На мой взгляд, да. Но принципы работы одни и те же — нельзя халтурить. Но способы существования, да, разные. В кино каждую секунду должен быть результат.

Кадр из фильма «Битва за Севастополь» Фото: ruskino.ru

Вы уже довольно известная актриса, а как вы получаете роли — ходите по кастингам, или вам предлагают?

— Бывает по-разному, но я старюсь ходить на кастинги, потому что тут есть обоюдный процесс. Очень часто на кастингах продюсеры и режиссёр понимают, что ты не их человек. Но иногда бывает так, что приходишь на кастинг и понимаешь, что это не моя группа. И так ты, может быть, согласился бы, но есть такой момент — твои и не твои люди. Я стала в последнее время в это очень сильно верить. Потому что иногда встречаются чрезвычайно талантливые режиссёры, чрезвычайно талантливые артисты, и что-то не клеится, не получается. А иногда встречается какой-то средний режиссёр, средние, но хорошие актёры, и получается шедевр. Поэтому, мне кажется, вопрос в каких-то взаимных связях... Пазлы сходятся или не сходятся. И постараться это понять можно только на пробах. Или не понять. Хотя бы получить шанс почувствовать, что это за люди, чего они хотят, на одном ли языке вы разговариваете, и это всегда удобно сделать на пробах, кастингах.

Получается какая-то примерка труппы?

— Да, и вообще я всегда рада, когда получается накануне съёмок порепетировать. Я поняла, что это большая, великая вещь. Ту же «Таинственную страсть» мы целую неделю репетировали. Говорю так — «целую неделю», потому что в кино обычно этого вообще не происходит. И «мы» — оператор, режиссёр, Леша Морозов — главный актёр, и я. И вот мы целую неделю репетировали, репетировали, репетировали, и все сцены были нами пройдены и разобраны, поэтому, когда мы вошли в кинопроцесс, нам было хорошо.

Когда выбираете роли, на что смотрите? Кого вам интереснее играть, каких героинь?

— Я не могу сказать, чтобы я прямо выбирала героинь и всё прочее. Такого у меня нет. Я всегда читаю сценарий, и если он меня трогает, если я плачу или смеюсь, что-то со мной происходит чисто эмоционально, то дальше идут следующие вопросы: кто режиссёр, кто продюсер, кто партнёры. Эта часть непростая даже технически. Потом приходишь на встречу, думаешь, складываешь всё это вместе, думаешь, надо или не надо? Потому что очень часто приходится отказываться от того, где как-то сразу понимаешь, что не сложится. Вот лет пять назад, я, может быть, попыталась бы себя как-то обмануть, а сейчас не хочется себя обманывать, если чувствуешь, что это будет плохо.

У вас в фильмографии довольно много ролей в фильмах военной тематики. Из последних примеров — собравшая много призов «Битва за Севастополь». А почему у вас так получилось с этой темой?

— Вы говорите «из последних», но вы понимаете, что это было три года назад? И мы три года призы получаем (смеётся). Сейчас нас даже номинировали на лучший сериал. Мы уже, честно скажу, смеёмся, потому что три года получать призы за один фильм невозможно. Фильм по наградам, по фестивалям существует только год. Военные фильмы, наверное, потому что война, как античная драматургия, это то, когда чувства находятся на пике. В античной трагедии нельзя играть нежно и аккуратно, это чистая, голая эмоция. И в военных картинах все предлагаемые обстоятельства таковы, что везде крайняя точка, везде крайняя степень, всё на краю. Поэтому это всегда интересно для артистов.

Кадр из фильма «Битва за Севастополь» Фото: ruskino.ru

Я вообще люблю этот период... Ну, что значит «люблю», просто он такой страшный, такой больной и так поломал человеческие судьбы, что темы не иссякают. Например, у Павла Григорьевича Чухрая в июле этого года выйдет картина «Холодное танго». Она может быть и не совсем про войну, хотя и про войну тоже, про фашизм. И это невозможно от того, какие там эмоции. Я посмотрела фильм «Дети бездны» и думала, что умру после его просмотра. Я сейчас нисколько не преувеличиваю, я думала, что моё сердце разорвётся. Ад на земле уже был. Нас им пугают, мы все боимся ада, но он уже был на земле. И я не знаю, что может быть страшнее. Режиссёр просто вскрыл такие документальные кадры, как раз из немецкой хроники. Конечно, в это всегда интересно погружаться, чтобы было, что сказать детям или каким-то другим людям: ребята, всё что угодно, но только не туда. Делайте что угодно, но не дай бог ещё раз это пережить. У «Аргументов и фактов» вышла в том году «Детская книга войны», не читали?

Слышал, но, к сожалению не читал.

— Это дневники тех детей, которые прошли лагеря, гетто, и это всё очень эмоционально... И хочется выбирать такие роли, где есть над чем ломать свою душу, ломать своё сердце, ломать себя, о чём-то переживать. Девушки главных героев — это скучно. Хотя, конечно, как правило, предлагают их.

Сейчас такое время, когда каждое произведение так или иначе обсуждается, и многие такие обсуждения выходят довольно горячими, жёсткими. Например, сериал «Таинственная страсть», который недавно вызвал волну разных споров и эмоций. Как вы относитесь к такой реакции?

— Это очень хорошо. Все произведения должны быть спорными, и тогда это прекрасно. И наоборот, страшно, когда мнение однозначно. Это здорово, когда идут споры, это хорошо и правильно. Любая ситуация, на какую не взгляни, она всегда спорная. Она не спорная, только когда никого не задевает. А если она никого не задевает, то зачем она была нужна? Всё равно любое произведение, любой фильм, любой спектакль создаётся для того, чтобы всколыхнуть что-то в зрителе. Иногда это мозг, иногда сердце, иногда душа, иногда просто разум. Но если зритель выходит со спектакля и ничего с ним не произошло, тогда зачем всё это было нужно? Непонятно, какой в этом всём смысл. Мне, конечно, где-то в глубине души больно, когда выходят из зала, но я и этому тоже рада. Когда кто-то, хлопнув стулом, выходит, я думаю: «Вот видите, человек не согласен с тем, что мы делаем, а это значит, что у него есть собственное мнение, а это хорошо». Зрителей хочется воспринимать не просто как серую массу, а как индивидуальностей, и тогда им будет нравиться или нравиться, и они будут задавать массу вопросов. Сегодня у нас будет обсуждение после спектакля, и я очень люблю такие обсуждения, потому что в них есть какая-то очень крутая связь. Потому что, с одной стороны, ты для себя что-то находишь, а с другой, у зрителя есть возможность понять — так ли я думаю, размышляю, так ли я это понял, а что со мной произошло. Мне кажется, это очень полезно.

То есть, в споре рождается истина?

— Наверное, в споре рождается истина. И спорить надо, иначе, что тогда делать? Это смешно — делать всем хорошо.

Фото: Юлия Трегуб

Помимо вашей актёрской работы, вы ещё активно занимаетесь благотворительностью...

— Как раз сегодня у нас ребята в Театре Наций, из-за того, что мы уехали играть «Электру», и большая сцена освободилась, играют спектакль «Стиховареньие», и я вся на нервах...

Насколько я знаю, вы же этот спектакль и поставили.

— Ну да. Складывала, скажем так. «Ставила» — это громкое, пафосное слово. Это спектакль на стихи современных детских поэтов: Анастасии Орловой, Наташи Волковой и Маши Рупасовой. И всё время этот спектакль играют разные московские артисты. Артисты, которые много лет уже не играют детские спектакли. Там и Марина Александрова, и Лиза Арзамасова, Никита Тарасов и Олег Савцов, который сегодня будет играть Ореста, и Паша Акимкин, Алиса Гребенщикова, Маша Аниканова. Список большой. А в роли бабушек там Чулпан Хаматова, Ирина Петровна Купченко, Ингеборга Дапкунайте и Евгения Павловна Симонова. В общем, это такой спектакль, который имеет чёткую структуру, но там всё время меняются артисты, и из-за этого спектакль каждый раз становится кардинально другим.

Как вы пришли к благотворительности, и что делаете на этом поприще?

— Пришла к благотворительности, может быть, просто, может быть, непросто. Когда-то мне Чулпан сказала: «Есть такой фонд, и у них нет никого, кто мог бы их опекать, не хотела бы ты этим заняться? Только подумай десять раз. Потому что это не „пришёл-ушёл“. Ты войдёшь в это и вряд ли уже когда-нибудь в жизни из этого выйдешь». Я сказала «да, очень хочу», потому что я к этому времени как-то периодически помогала фонду «Подари жизнь», ещё каким-то другим фондам. Но одно дело, когда ты помогаешь вообще всем, и я до сих пор периодически с удовольствием участвую в разных мероприятиях других фондов, а не только своего. Но когда появился «Галчонок», это, конечно, совсем другое ощущение. Я спать спокойно не могу, если чувствую, что как-то не получилось в чём-то кому-то помочь. «Галчонок» занимается детьми с органическими поражениями центральной нервной системы. Это большой спектр на сегодняшний день: это и послеродовые травмы, дети после прививок, приобретённые, органические поражения центральной нервной системы. У нас есть даже несколько детей, пострадавших в авариях, мы пытаемся их реабилитировать. Мы занимаемся адресной помощью, то есть помогаем семьям, оплачиваем курсы реабилитаций, у нас пока нет своего центра, где мы могли бы всё это делать. Например, у нас 15 детей-аутистов учатся в обычной школе, мы специально для них привезли несколько обученных российских тьюторов, людей, которые с ними занимаются. Их 15 человек, но это на самом деле глобальный прорыв, потому что в России такого вообще нет.

Почему?

— Потому что дети-аутисты не учатся в обычных школах. Только в спецшколах, а спецшколы предполагают то, что дети немножко на отшибе, и они никогда не попадут в социум. Мы делаем очень большую ставку на инклюзию, на сосуществование детей особенных и очень особенных. И сейчас, буквально в мае, мы готовим большую выставку «Люди и птицы», которая как раз будет посвящена тому, чтобы люди просто обратили внимание на наших детей. Это выставка Сергея Берменьева, автора всех фотографии Бродского, которые вы знаете. Он с нами сделал выставку, там Михаил Сергеевич Боярский с галчонком, Евгения Павловна Симонова с галчонком. Всё это, чтобы для начала привлечь внимание к этой проблеме. Может быть, кто-то захочет помочь нам в инклюзии. Инклюзия необходима для здорового общества. Невозможно говорить про здоровое общество, если люди живут в домах и не могут по пять лет выйти из квартиры. Невозможно говорить о здоровом обществе, если в специнтернатах дети умирают в страшных муках и условиях. Невозможно говорить о здоровом обществе, если на детских площадках родители пальцами показывают на детей в инвалидных креслах и бегут от них.

Это попытка общество оздоровить?

— Это, конечно, звучит очень смешно. Оздоровить общество невозможно, поэтому у нас девиз фонда такой: «Каждое зёрнышко — уже помощь». Мы же не сумасшедшие, мы понимаем, что изменить мир невозможно, можно изменить себя для этого мира. Я не знаю, как глобально изменить этот мир, но я знаю, как я могу помочь в какой-то ситуации, я знаю, что могу сделать. Я могу отвечать только за себя, и рассказывать людям об этом. Очень сложно ручаться за весь мир.