X

Citizen

Вчера
2 дня назад
18 сентября 2017
15 сентября 2017
14 сентября 2017
13 сентября 2017
12 сентября 2017
11 сентября 2017

«Провинциальность — понятие не географическое». Режиссёр Марат Гацалов о провинции, театральных системах и о том, к чему нельзя привыкать

Фото: Тимур Абасов

Первой премьерой 91-го сезона в Театре-Театре станет спектакль с лаконичным, но ёмким названием «Пьяные». Он будет поставлен по пьесе знаменитого драматурга Ивана Вырыпаева. Постановкой «Пьяных» занимается известный и титулованный театральный режиссёр, лауреат «Золотой маски» Марат Гацалов. Мы поговорили с ним о будущем спектакле, а также об актуальных проблемах российского театра.

Драматург и режиссёр Иван Вырыпаев для тех, кто следит за современным театром и кино, не нуждается в представлении. Свою последнею пьесу «Пьяные» он написал специально для большой сцены Дюссельдорфского театра. Поскольку на большой сцене необходимо было оправдать то, почему люди громко говорят, автор сделал их пьяными. Но в именно этом состоянии опьянения герои пьесы оказываются максимально откровенны и другом перед другом, и сами с собой.

Пьеса «Пьяные» быстро завоевала популярность в театрах России. Спектакли по ней ставили такие именитые режиссёры, как Виктор Рыжаков и Андрей Могучий. В Пермском академическом Театре-Театре спектакль по «Пьяным» ставит один из самых востребованных режиссёров России, многократный лауреат самых престижных театральных премий Марат Гацалов. Нам удалось задать ему несколько вопросов, правда, разговор вышел не столько о будущем спектакле, сколько о злободневных проблемах российского театра.

Как у вас получилось сотрудничество с Театром-Театром, и почему выбрали именно эту пьесу?

— Я давно знаком с Борисом Леонидовичем Мильграмом и с этим театром. Был здесь в 2010 году на большом фестивале «Текстура». К тому же этот театр часто представлен на «Золотой маске», где мы, собственно, и встретились с Борисом Леонидовичем и договорились о постановке. Через некоторое время я предложил пьесу. Дальше всё произошло довольно стремительно. Уже буквально через пять дней после того, как мы поговорили, я был здесь — смотрел спектакли, разговаривал с артистами и так далее.

Все герои этой пьесы пьяны, и, наверное, у актёров должно быть какое-то особое существование. Если не секрет, как вы будете этого добиваться?

— Мне кажется, что это скорее образ, чем бытовое пьянство. Это образ предельного состояния, в котором находятся герои. Они вдруг становятся, так скажем, приёмниками смыслов, которые летают вокруг.

Это как слова одного из героев пьесы — «Устами пьяных с людьми говорит Бог»?

— Нет, это не совсем то, о чём я сказал. Вы цитируете реплику одного из персонажей. А я не знаю, говорит ли устами пьяных Бог. И вообще не знаю, чьими устами говорит Бог.

И всё-таки как будете добиваться того, чтобы артисты на сцене выглядели пьяными?

— Повторю, это не бытовое пьянство. Мы ищем этот способ существования.

Фото: Тимур Абасов

На фотографиях с репетиций, видео бэкстейджа видно, что на сцене задействованы старые детские аттракционы. Для чего они нужны, и как вы их находили? Я слышал, что это было довольно трудно.

— Это часть художественного решения. В спектакле есть декорации — детские аттракционы, старые. И да, довольно сложно было их найти. Обычно детские парки, когда списывают старые аттракционы, чаще всего их просто выбрасывают, утилизируют. Нигде это особо не хранится. Искали по всему Пермскому краю, даже в Екатеринбург ездили. Но в театре прекрасная постановочная и административная команды, которые оперативно решают вопросы. Вообще, здесь работать очень комфортно.

Почему в современную, актуальную пьесу вводите такие артефакты из прошлого?

— Мы придумали такое условное место действия — заброшенный парк аттракционов.

То есть детство как общая точка для всех людей?

— Детство было у каждого...

Вы так хорошо высказались об этом театре. Но у вас богатый опыт работы в разных театрах как в провинции, например, в Прокопьевском театре, так и в столицах — Москве, Санкт-Петербурге...

— И в Новосибирске...

Можете сказать, в чём сейчас разница работы в театре в провинции и в столице?

— Провинциальность — понятие не географическое. В столичных театрах тоже можно встретить провинциальное сознание. И наоборот, прогрессивное и открытое динамичное сознание у людей, которые географически живут в условной провинции. Что такое провинциальность? Как вам кажется?

Тут можно говорить о двух суждениях — географическом, то есть обо всём, что за пределами наших двух столиц. Либо символическом, как признаке отсталости и замшелости. Если говорить о втором, то я согласен, что и в столицах бывает такое. А что насчёт географии, в плане удалённости от центра?

— Считается, что самые прогрессивные идеи и решения концентрируются, как правило, в столице, но это не так. Например, то, что происходило здесь несколько лет назад, называли «Пермским чудом». Фестиваль «Текстура», «Новая драма», открытие «Сцены-Молот», концерты современной музыки, выставки современных художников — всё это было потрясающе и не провинциально. География тут не причём. Что для меня странно и провинциально — это то, что мы живём в квартире, а там нет горячей воды. Люди почему-то думают, что они могут её отключать. Почему? С какой стати? Почему, например, в Москве не отключают горячую воду, а в Перми отключают? Наверное, как-то пытаются на этом заработать, что ли. Второй раз мы уже приезжаем, и второй раз проблемы с горячей водой, её отключают то на неделю, то на две. Мы идём по улице, вдруг выключаются фонари. Думаем, что это тоже экономия какая-то, не знаю... Может быть, регион пытается таким образом сэкономить средства, но мне кажется, что уж горячая вода должна всё-таки быть в домах.

Фото: Тимур Абасов

Кроме богатого опыта работы в России, вы ещё работали за рубежом — художественным руководителем Русского Театра в Эстонии. И в одном вашем интервью я видел короткую фразу о том, что там другая система театра.

— Да, отличия есть. В Эстонии есть разные модели театров — как репертуарных, так и проектных. Например, в Русском театре Эстонии главный орган управления театром — это назначенный минкультом «совет театра», состоящий примерно из десяти человек. И уже этот «совет» назначает на должность директора и худрука, которые разрабатывают художественную программу, бюджет и утверждают это у «совета». Театр ежегодно получает субсидию, и руководство имеет довольно большую свободу в распределении этих средств. Например, средства, выделенные на коммунальные расходы, при необходимости могут направить на постановочные расходы или на увеличение зарплат и так далее.

Это более свободная система, чем в России. Государство доверяет людям. У нас же любые закупки проходят через конкурс, который зачастую выигрывают безалаберные компании, предложившие меньшую цену, и уже никому не интересно, что они абсолютно некомпетентны. Это большая дискуссия, которая ведётся уже много-много лет. Вообще, мне кажется, что многое в системе репертуарного театра требует обновления и пересмотра. Ведь любая система, проживая определённое количество времени, вырабатывает свой ресурс. Время меняется, всё меняется вокруг. И тут уж либо в ногу со временем, либо архаика и стагнация.

То есть надо как-то менять нашу систему репертуарного театра?

— Думаю, да, это необходимо. Было бы правильно собрать рабочую группу, состоящую из профессионалов театра высокого уровня, и разработать закон о театре, в котором были бы представлены разные модели, заложена максимальная вариативность и который бы учитывал всю сложность и специфику этого искусства. Театр — это место, где случаются художественные события. И спектакль — это произведение искусства, а не услуга для населения. У нас же всё измеряется сборами, и тот, кто отвечает за деньги, принимает все ключевые решения. В театре не может быть таким образом.

Очень много директорских театров, особенно, конечно, в провинции, где руководят директора, а не худруки. Это не какие-то высокоинтелектуальные интенданты европейских театров, а часто случайные люди, плохо разбирающиеся в театре. Нет никакой внятной системы назначений на эту должность. Как и системы назначения худруков. Я много занимался режиссёрскими лабораториями, в которых участвовала талантливая молодёжь. Выяснялось, что они имеют смутное представление о том, что такое художественное руководство театром. У нас нигде не учат, грубо говоря, как быть худруком. Учат режиссуре, но художественное руководство и режиссура — это разные вещи.

Фото: Тимур Абасов

Вы сказали, что много занимались лабораториями. Ещё у вас был проект «Мастерская на Беговой», проекты на новой сцене Александринки, у вас актёрский курс, который за вами перешёл из одного вуза в другой. А какому театру вы хотели научить людей, проходивших ваши лаборатории, и которому учите студентов?

— Студентов стараюсь учить живому театру. Что касается режиссёрских лабораторий, то у меня была задача создать пространство, где молодые режиссёры могут в условиях профессионального театра экспериментировать, не боясь ошибиться, пробовать что-то новое. После показов проходили подробные обсуждения режиссёрских эскизов профессиональным экспертным советом, в который мы приглашали критиков, режиссёров, драматургов, художников. Мы также приглашали на показы директоров и художественных руководителей как московских, так и региональных театров. Проекты «Мастерская на Беговой» и «Мастерская Новой сцены Александринского театра» работали, можно сказать, как театральная ярмарка.

Для молодых режиссёров мы старались создать максимально комфортные условия для работы, чтобы в этот короткий срок они смогли создать собственное высказывание. Что касается студентов — это совсем другая история. Это актёрский курс, который я набрал в Российском государственном институте сценических искусств в Санкт-Петербурге в 2015 году. Так получилось, что после первого года обучения мы большей частью курса вынуждены были перевестись в РАТИ (ГИТИС) в Москву. Сейчас ребята перешли на третий курс.

Фото: Тимур Абасов

Буквально сейчас разворачивается громкое «театральное дело», арестован Кирилл Серебренников. Это активно обсуждают и говорят, что в связи с этим делом наша театральная жизнь и театральная общественность должны как-то измениться. Согласны ли вы с этим?

— Она что, должна стать более зашуганной? Они, видимо, этого добиваются? Я считаю, что это, конечно же, заказная, показательная акция. Живём в государстве, где вор на воре сидит и вором погоняет, и вдруг самым главным вором оказывается художник, выдающийся человек. Человек, который сделал такое количество фантастических вещей в искусстве — в театре, в кино. Вдруг на нём всё сошлось. Видимо, слишком откровенно транслировал свою позицию на происходящее вокруг. Ещё раз скажу: думаю, эта мерзость придумана для определённых целей. Вот и всё.

Но как вы думаете, на театральной жизни страны это событие отразится?

— Неизбежно отразится. Надеюсь, наше театральное сообщество объединится в единую позицию против этого беспредела, за которым стоят бездарности, играющие своими мускулами. И не будет, как в истории с «Тангейзером». Тогда тоже никто не мог поверить. Это что — сон? Мы все сошли с ума что ли? Когда Паша Зобнин, замечательный режиссёр, вынужден снять своё имя с афиши, потому что директор театра без его согласия убрал из спектакля сцену со священником, который изображён в пьесе не очень приглядно, по мнению каких-то псевдоправославных идиотов, видевших спектакль. Какое имел право директор это делать? Это художественное произведение. Или когда снимается с должности один из лучших директоров в России (Борис Мездрич, бывший руководитель Новосибирского театра оперы и балета — Прим. Ред.). Тогда тоже у всех глаза на лоб лезли. Как такое может быть? Мы что, все уснули и проснулись в какой-то неведомой стране? А сейчас вот такая история. Маразм нарастает, нарастает и нарастает. И самое страшное, что может произойти в этой ситуации — люди к этому маразму начнут привыкать. Вот к этому нельзя привыкать, и всё.