Вячеслав Раков: Мы должны «разговаривать» — все и со всеми

Фото: Тимур Абасов

В этом году исполнятся 100 лет русской революции, которая кардинально изменила ход истории в нашей стране. Сегодня маятник истории качнулся назад, и мы вновь можем оказаться в его крайней точке. Доцент кафедры всеобщей истории Пермского классического университета, кандидат исторических наук Вячеслав Раков рассказал о взаимоотношении власти и общества, «традиционных ценностях», миссии РПЦ и украинском конфликте — самых обсуждаемых событиях последних нескольких лет.

«Мы всё ещё, к сожалению, расколотое общество, расколотая цивилизация»

Вячеслав Михайлович, этот год — юбилейный: 100 лет Февральской и Октябрьской революциям. Эти два события, особенно второе, повлияли не только на дальнейшую судьбу России, но во многом определили развитие всего мира. Сегодня первые лица российского государства говорят о том, что необходимо идейное примирение. Создан даже некий оргкомитет по празднованию событий столетней давности. Но насколько вообще возможен в нашей стране идейный компромисс?

— Насколько реальна возможность достижения идейного (идеологического) компромисса в нашей стране? Теоретически такая возможность, разумеется, существует, однако реализовать её непросто: этому препятствует инерция социокультурного и идейного раскола, в русле которого наше общество движется достаточно давно. Речь в данном случае идёт именно о компромиссе, а не о единстве. Единства, кстати сказать, нет, наверное, и в других странах, но во многих из них есть согласие по поводу базовых ценностей. У нас оно, к сожалению, пока отсутствует. У нас плохо с обретением сознания собственной цивилизационной идентичности, мы по-разному представляем себе, что такое Россия. В отличие от многих других стран, мы, строго говоря, всё ещё не знаем, точнее, ещё не договорились, кто мы. Это осложняет достижение национального согласия. Мы являемся свидетелями бескомпромиссного противостояния идей и идеологических партий, сопровождающегося нежеланием и неумением слушать и слышать другого.

Движение к компромиссу начнётся с осознания его необходимости. Было бы неплохо, если бы все стороны, носители всех идей, которые так или иначе представлены в нашей политической и идеологической жизни, признали эту необходимость. Когда все мы поймём, что у России нет будущего без движения к разумному согласию, учитывающему интересы всех сторон национального диалога, тогда история России переживёт один из своих важнейших позитивных сдвигов. Но захотим ли мы, точнее, сможем ли мы переступить через порог заведомого, априорного неприятия другого... Трудно перестать ненавидеть, если есть уже многолетняя антикультура ненависти. Мы всё ещё, к сожалению, расколотое общество, расколотая цивилизация. Есть такое понятие, которое возникло в середине 1990-х.

В продолжение темы единства. Один мой хороший знакомый, который забыл, когда он в последний раз смотрел телевизор, зацепил краем глаза то, что сейчас транслируют российские телеканалы. Он был ошарашен тем, какой образ России создаётся на телевидении: «Россия — это и есть весь мир, который окружают враги: американцы, мигранты и другие». Чего добивается этим власть? Понятно, что это делается для известной консолидации населения. Но думают ли верхи о последствиях, о том, к чему это представление может привести?

— Чувство того, что Россия стоит особняком, наверное, можно отчасти понять, потому что на протяжении последних десятилетий, с начала эпохи перестройки, Россия пыталась преодолеть историческую обособленность от западного мира, и ведущим трендом российской истории было желание стать «нормальной страной», как говорили в 1990-е годы. Но к исходу первого десятилетия текущего века Россия в лице своих лидеров всё более сознавала, что это стремление ведёт к известной «потере себя». Мы утратили баланс между своим и чужим, а в чём-то, возможно, скатились в банальную имитацию. В ответ мы получили чувство ущемлённости и известной дезориентации. Оказалось, что мы, как всегда, взяли слишком резко. Россия — это страна резких жестов и поворотов. Здесь маятник истории движется от одного края к другому, не останавливаясь на середине. У нас всё ещё нет того, что Николай Бердяев назвал в своё время «средней культурой», а Александр Ахиезер — медиацией. Медиация — это «сложное сканирование» в попытке достичь исторической меры, средней зоны, где противоречия если и не снимаются, то лишаются взрывной, разрушительной силы. «Маятник» останавливается где-то посередине, где прошлое не аннулируется, как у нас обычно делается, а творчески трансформируется в синтезе с настоящим и наступающим будущим. Мы, повторю, взяли слишком резко в попытках сразу перескочить в светлое капиталистическое будущее, не располагая для этого внутренними возможностями. В результате наряду со свободой мы получили тотальную криминализацию, обнищание большинства и моральный хаос. 90-е годы — сложный коктейль...

Мне бы хотелось, чтобы маятник остановился — хотя бы на этот раз — посередине, и мы не выскочили бы из международного сообщества совсем. Я надеюсь, что власть «в курсе» происходящего. Президент Владимир Путин, говоря о Западе, чаще всего употребляет слово «партнёры». Он недвусмысленно даёт понять, что мы вовсе не хотим выйти за пределы глобализующегося мира. Единственное, чего мы хотим — обрести вновь чувство собственного достоинства и преследовать свои национальные интересы не в ущерб другим. Мы должны вспомнить о себе, вернуться к себе и вступать в будущее на собственной основе. Так, например, уже давно делает Япония («японский дух и западные технологии» — девиз японской модернизации), так с недавних пор модернизируется Китай — модернизируется, не теряя при этом свое коллективное «я», свои цивилизационные основания. Войти в будущее можно лишь на почве собственного прошлого. Как писал Маяковский, «не делайте под других, делайте под себя». Чем не девиз для российской модернизации?

Хотелось бы, чтобы «поворот 2014 года» не был очередным скачком из прошлого в «будущее», из эйфорического растворения в другом в очередное построение коммунизма в отдельно взятой стране. Хотелось бы, чтобы хотя бы в этот раз наш маятник остановился на середине.

Фото: Тимур Абасов

«Я надеюсь, что национализм уже не заменит нам патриотизм»

Если маятник качнулся и начал движение обратно, то это создаёт определённую почву для роста правых, националистических настроений? Сейчас можно наблюдать, как в российском обществе, по крайней мере, в определённой его части, становятся популярными правые настроения. Насколько они опасны для нашего общества?

— Думаю, что национализм — это один из заметных сегодняшних трендов. Его всплеск вполне объясним и, так сказать, естествен. Сейчас «его очередь». Если мы не способны учиться на своих ошибках, то он, национализм, станет «нашим всем». Если же мы всё же меняемся (а мы меняемся — в том числе благодаря опыту 90-х), мы сможем не допустить его экспансии, его триумфа. Я надеюсь, что национализм уже не заменит нам патриотизм. Патриотизм в данном случае — это стремление быть в мире, оставаясь при этом собой, а национализм — это акцентированное самооправдание, ведущее к конфронтации. Что касается нашей внутрикультурной ситуации, то национализм здесь может привести к усилению той самой расколотости, о которой я говорил, и, может быть, к какому-то всплеску агрессии. Пусть он, национализм, будет (сейчас его не может не быть), я не против этого, но пусть он будет умеренным, цивилизованным, пусть он будет частью политического ландшафта, голосом в хоре, а не криком, ломающим общий музыкальный строй.

Национализм, не претендующий на что-то, непубличный? Я верно понимаю?

— Я думаю, что выталкивать националистические чувства за пределы публичного пространства неразумно. Да и невозможно. Фрейд справедливо возразил бы на это. Националистические идеи должны быть частью российского политического дискурса, простите за выражение. Только так можно прийти к «нормальному» национализму. Мы должны «разговаривать» — все и со всеми. «Поговори со мной!», — это очень терапевтично. Если мы начнём разговаривать, то не исключено, что когда-нибудь мы сможем и договариваться — хотя бы по частностям.

Маргинализованный, вытесненный в коллективное подсознание национализм становится опасен. Хотя не менее опасен национализм, ставший господствующей идеологией. Мне кажется, впрочем, что до этого не дойдёт: невзирая на потрясения прошлых лет, мы сохранили какой-никакой исторический, цивилизационный иммунитет. Нас, например, не постигла судьба Югославии. Кроме того, российская власть не заинтересована в общественном противостоянии. Она, я уверен, будет политически регулировать долю националистических настроений в России.

Фото: Тимур Абасов

В современном мире очень много контрастов. С одной стороны, улучшаются условия жизни людей, развиваются технологии, но с другой — рост насилия, агрессии и религиозной нетерпимости. Как можно объяснить это, на ваш взгляд? Это парадокс, противоречие?

— Скорее это противоречие, чем парадокс. Потому что парадокс объяснить нельзя, а противоречие — можно. Попытаюсь это сделать. Люди и человечество никогда не жили лучше, чем в первом десятилетии XXI века. Комфорт становится глобальным явлением. С другой стороны, наше время требует невиданного прежде психического напряжения. Темп жизни постоянно возрастает. Никогда раньше человек так не зависел от времени: оно становится уже внутренней характеристикой позднесовременного человека. Кроме того, жизненные ожидания нынешнего человека высоки как никогда прежде. Всё это создает чрезвычайно насыщенный фон невротизации и, как следствие, рост агрессивности и насилия. Это естественная цена «прогресса». Человек традиционной эпохи был более индифферентен ко времени, вечность для него была важнее.

Традиционный человек — это человек до эпохи буржуазных революций?

— Да, можно сказать так. Он не был вовлечен в «бег времени», который ужасал Анну Ахматову. Его отношения с миром были более гармоничными — в том смысле, что он не был отчужден от него — ни от природы, ни от общества. Сейчас же мы наблюдаем резкий рост психических заболеваний — практически повсюду. Даже в таких странах, как Индия, с её, казалось бы, врождённым фаталистически-спокойным отношением к жизни. Я уже не говорю о Западе, где значительная часть населения живёт на антидепрессантах. Я читал, что около трети европейцев нуждается в регулярной психотерапевтической, а часть из них — в психиатрической помощи. Примерно то же пишут и о России: треть населения — это люди с неустойчивой психикой. Количество обитателей наших психиатрических лечебниц по сравнению с 90-ми годами увеличилось вдвое.

...и насилие начинает восприниматься обыденно, как нечто естественное. С чем это связано?

— Это, наверное, связано с тем, что позднесовременное общество — это атомизированное общество, которое утратило культуру солидарности и утрачивает культуру сочувствия. Допустим, если прежде мы были общинным народом, ещё в советское время, то сейчас ситуация иная. Я вспоминаю, например, своё детство, когда мы — дети — всегда были вместе и никогда не чувствовали себя одинокими. Сейчас всё по-другому.

Отчуждение?

— Верно. Отчуждение от природы (от мира), от других и даже от себя, как ни странно, от своих экзистенциальных глубин. Это отчуждение обусловливает реакцию безразличия. У бегущего человека естественно притупляется чувство сопереживания. Более того, насилие воспринимается им как нечто неизбежное в условиях настоящей жизни. Безразличие, в свою очередь, легко переходит в агрессивность, ненависть и злобу, в то же насилие — если задето наше «я». Современный человек очень зависим от себя. Традиционный человек гораздо спокойнее относился к своему «я», прежде всего потому, что оно ещё не отделилось от целого, оно еще не было «я» в собственном, современном смысле слова «Человек иерархический». Коллективный воспринимал, например, социальное унижение как обычное явление. Сейчас, разумеется, дело обстоит иначе.

Фото: Тимур Абасов

Но ведь и сейчас общество иерархично, оно никуда не делось...

— Да, оно никуда не делось, но если раньше начальственный окрик и сопровождавшее его «унижение» рассматривались как нечто естественное, и стоящий внизу индивид должен был кланяться («Чего изволите?», «Как я смею?»), то сейчас — попробуй тронь. У бомжа тоже есть собственная гордость. «Личность» ныне — устоявшаяся ценность. До середины XIX века личность в качестве доминирующего понятия и установки не кристаллизовалась даже в западном обществе, я не говорю уже о Востоке.

«Церковь должна заниматься своим делом»

Авторитет РПЦ в последние годы в обществе неуклонно падает, и создаётся впечатление, что всё больше и больше людей отходит от православия. Это связано в первую очередь со словами и делами руководства РПЦ. Она выходит за пределы своей компетенции, пытается влиять на политику. Не становится ли эта организация, которая по Конституции отделена от государства, министерством этого самого государства?

— Не думаю, что авторитет Церкви в нашем обществе падает. Где-то около 85 % населения страны признают себя православными. Действительно, РПЦ подвергается критике со стороны части либеральной общественности, но никак не всего общества. Александр Невзоров с его уксусным сарказмом, в частности, выражает мнение критично малого меньшинства.

Я бываю в храме и вижу, что там уже произошла поколенческая перезагрузка. Место советских бабушек постепенно занимают люди среднего возраста и молодёжь, приходящая в храм с детьми, чтобы причастить их. С паствой, её возрастным и количественным составом, таким образом, всё в порядке. Разумеется, у Церкви есть проблемы, но у кого их сейчас нет? Да, мне тоже хотелось бы, чтобы Церковь отвечала тем ожиданиям, которые с ней связаны. От её морального здоровья многое зависит. Не будем, однако, забывать, что она пережила пору жестоких гонений, что восстановление храмов ещё не гарантирует немедленного ренессанса глубокой и творческой веры. И потом, дело не только в Церкви, дело прежде всего в нас самих. Не будем забывать, что церковный народ — часть большого народа, а не инопланетяне. Мы склонны винить в нашем нынешнем одичании всех, кроме себя. А начинать, между тем, нужно именно с себя. Это одно из основных правил христианской жизни.

Есть ещё один важный момент: традиция очень важна для достижения компромисса, о котором я говорил ранее. Утратившие живую традицию народы подвергают себя большим историческим рискам. Отказ от традиции — в известном смысле есть отказ от себя. Это в любом случае неразумно. Взгляните, например, на Японию. Это современная страна, и в тоже время в японском обществе традиция пользуется большим авторитетом. В США, сверхсовременном государстве, церкви по воскресным дням полны. Америка смогла соединить и гражданские ценности, и религиозную веру. Американские фильмы, в частности, полны библейским аллюзиями, цитатами. «Oh my God!», например, повторяется через фразу. Америка всё ещё движется в русле библейской традиции, и это сплачивает её. В Европе похуже, но и там традиция присутствует, а вместе с ней и надежды на европейское будущее. Мне очень не хотелось бы, чтобы традиция ушла из нашей жизни, потому что это важный фактор достижения национального согласия и, если угодно, залог нашей идентичности.

Снова и снова повторяю: попытайтесь успокоиться, перестаньте ругаться и начните разговаривать. А до этого постарайтесь принять реальность иного — того, что не устраивает лично вас.

А то, что церковь идёт в политику?..

— Я бы не сказал, что Церковь очень активно идёт в политику, потому что в русской истории она чаще шла за властью, не играя самостоятельной роли в политической жизни. Для православной культуры в целом характерно разделение ролей между светской и духовной властями: первой отводятся внешние аспекты жизни, второй — внутренние, духовные. Церковь должна заниматься своим делом — духовным окормлением людей, духовным просвещением, делами милосердия, а власть — своим делом: поддержанием социального порядка, ведением хозяйства, защитой от врагов. В католицизме, напротив, Церковь часто становилась самостоятельным политическим игроком. И второе: православие не относится к внешнему миру чрезмерно серьёзно, как это можно видеть в истории того же католицизма. По большому счёту мир можно изменить только изнутри, начиная опять же с себя, при этом не навязывая себя другим. Мне это весьма близко. Уже одна эта установка, заложенная в христианстве (и в православии), уберегает Церковь от неумеренной политизации.

Фото: Тимур Абасов

«Мы должны переступить через барьер взаимной неприязни»

Можно ли сказать, что власть в определённой степени злоупотребляет традиционными ценностями? То есть на словах говорит одно, а на деле в России происходит совсем другое. Ярким примером, который это показал, стал российско-украинский конфликт, когда большинство отечественных СМИ сделали из народа Украины чуть ли не фашистов. Мы говорим, что хотим мира, а по факту получается нечто противоположное.

— Здесь два вопроса. Начну с первого. Любая власть так или иначе использует традиционные (и любые иные) ценности в пропагандистских целях. Это обычное дело, не требующее комментария.

Второе — об Украине. Это очень деликатный вопрос. Решусь сказать, что у обеих сторон есть своя доля правды. Украинцы — тоже люди. Да, там много национализма и так далее, но говорить об украинском фашизме я бы не стал. Да, у нас отчасти различная история, начиная, вероятно, со второй половины XIII-начала XIV века, то есть с монголо-татарского нашествия, когда центр Руси сдвинулся на северо-восток — из Киева в Москву, а Украина осталась рядом с поляками и литовцами. До XVII-XVIII веков украинская история шла за пределами истории российской. Это достаточно большой временной промежуток. За это время накопились вполне объяснимые культурно-исторические различия.

У меня нет чувства, что Украина виновата во всём, но я думаю, что и у России есть своя правда. У этой задачи я не вижу одного единственно правильного решения. Мне бы хотелось, чтобы мы наладили с Украиной более или менее нормальный диалог, потому что и мы, и они нуждаемся в мире. При этом мы должны переступить через барьер взаимной неприязни. Хотя я понимаю, что то, что произошло в 2014 году, надолго испортило наши отношения, не хочу сказать «разорвало». Здесь есть много объективных моментов. Украина в лице немалого числа своих граждан сделала выбор в пользу вхождения в Европу. Это её выбор, за который надо платить. Я понимаю нашу обиду. Но такова жизнь. Нам же, в конце концов, нужен мир на Украине, поэтому я — сторонник мира. Мне бы хотелось, чтобы эта «гибридная» война поскорей закончилась, потому что там гибнут люди. Война — всегда худшее из решений.