X

Citizen

Вчера
2 дня назад
18 сентября 2017
15 сентября 2017
14 сентября 2017
13 сентября 2017
12 сентября 2017
11 сентября 2017

Искусствовед Евгений Алексеев: Только побитая и сломанная скульптура обретала ценность и суть

Фото: Иван Козлов

Мозаики и декоративные панно — пожалуй, самая эффектная и вместе с тем самая уязвимая часть советского художественного наследия. Они изменяют городскую среду, но изменяются и сами. Чаще всего в худшую сторону: никак не защищённые государством, они исчезают, разрушаются и уходят в прошлое. История жизни этих городских объектов станет частью выставочного проекта, который откроется в екатеринбургском Ельцин-Центре в начале сентября. В Перми монументальное искусство — мозаики, сграффито и росписи — представлено довольно широко, поэтому мы заинтересовались этим проектом и поговорили с искусствоведом Евгением Алексеевым, специалистом по искусству Урала ХХ века и одним из авторов исследовательского альбома «Памятники монументального искусства Свердловской области». От него мы узнали, что эта тема полна парадоксов: расцвет монументальной мозаики оказался тесно связан с деградацией, пафос и официоз — с юмором и комизмом, а разрушение городской скульптуры — с её оживлением.

Читая статьи по монументальному искусству шестидесятых, я часто встречал отзывы горожан о мозаиках и панно, которые в те годы появлялись на домах — чаще всего люди удивлялись их новизне и необычности исполнения. На тот момент они выглядели и правда нетривиально, но ведь не на пустом же месте они возникли?

— Ну, если углубляться в историю, то вначале придётся вспомнить о церковных росписях. Мозаика и роспись — это техники монументальной живописи, которые пришли к нам из Византии. Долгое время, до эпохи Петра I, церковной тематикой всё и ограничивалось. Возможно, редкими исключениями могли быть мозаичные вставки на частных домах и теремах. А новый расцвет этой техники связан с Петровскими преобразованиями — тогда стала активно развиваться светская тема и элементы светского искусства. Вспомним Михаила Ломоносова, который возглавлял мозаичную мастерскую, и создал ряд знаменитых работ. Но вплоть до Серебряного века мозаика, как техника более сложная и дорогая, все же проигрывала в популярности фреске. А в советское время ситуация изменилась: большую роль в этом сыграл Владимир Фаворский, руководивший мастерской монументальной живописи при Академии архитектуры СССР, и установка властей на монументальную пропаганду. В результате, в 1930-е годы мозаичные панно начинают украшать общественные здания, театры и дворцы культуры. И, конечно, первые станции метро с мозаиками Владимира Фролова и Александра Дейнеки. А на Урале расцвет мозаик пришёлся как раз на шестидесятые.

Да, на самом деле, я спрашивал в первую очередь об этом периоде — что предшествовало популярности монументального искусства именно в шестидесятые годы?

— Как считают многие искусствоведы, в этом случае прогресс, как ни странно, связан с деградацией. Как вы знаете, в 1955 году вышло постановление ЦК об устранении излишеств в архитектуре: товарищ Хрущёв запретил строить здания а-ля «сталинский ампир» с прибамбасами и рельефами, которые сразу оказались не нужны. Наступило время хрущёвок. Зданиям должна была быть свойственна простота, строгость форм и экономичность решений. Такой была ситуация с жилыми домами — но ведь строились и дворцы культуры, и больницы, театры и учебные заведения. Всей этой архитектуре надо было придавать визуальную привлекательность. Этим стали заниматься художники-монументалисты. У нас на Урале профессиональных монументалистов было немного — по сути, единицы. Но, так как это дело оказалось чрезвычайно выгодным, практически все художники — члены Союза и примкнувшие к ним — участвовали в росписях, мозаиках и других работах. Даже сейчас, по прошествии многих лет, отдельные мастера вспоминают о работе над произведениями монументальной живописи как о наиболее ярких моментах в своей творческой биографии.

Панно на Пермском финансово-экономическом колледже Фото: Иван Козлов

На художественных особенностях работ такой ажиотаж вокруг них, вероятно, не мог не сказаться?

— Художник Миша Брусиловский рассказывал, что деятельность творческих бригад протекала порой столь бурно, что результат оказывался совершенно неожиданным. Творческие споры, сложные взаимоотношения между художниками, аврал и банальные попойки приводили к своеобразным результатам. Так однажды, фрагменты мозаики выложили донышками от бутылок. Получилось, кстати, эффектно. На самом деле, это был расцвет монументального искусства на Урале. Насколько качественным был этот расцвет — другой разговор, однако в 1960-е — 1980-е годы он оформился как явление. В основном его существование было продиктовано желанием местных властей сделать хоть что-то на фоне обезличенной архитектуры, и заказов было предостаточно. Всё делалось порой немного сумбурно, но со временем это искусство обрело многогранность: где-то проявилась выразительность примитива с яркой стилизацией форм, где-то, напротив, концептуальность образов и композиций. Среди екатеринбургских мастеров пользуются популярностью произведения крупнейших монументалистов мира Давида Сикейроса, Диего Риверы, Хосе Ороско, Фернана Леже. Случалось, что художник, станковые работы которого отвергались членами выставкомов «за формализм», активно продвигал этот «формализм» в монументальном искусстве. В Нижнем Тагиле появляются абстрактно-геометрические панно и росписи Алексея Константинова, который внимательно изучал уроки авангардной живописи 1910-х — 1920-х годов. Необычные сюрреалистические композиции в Петровском зале Центральной гостиницы Свердловска и в столовой Уральского лесотехнического института выполняет яркий представитель уральского андеграунда Валерий Гаврилов. И власть принимала подобные творения.

А такие вещи как бутылочные донышки могли возникнуть из-за того, что при строгом контроле за эскизом, сам процесс исполнения не регламентировался. Поэтому порой бывало, что примитивный плакатный образ оборачивался чем-то ярким и нестандартным, на грани модернизма.

Можно ли говорить о таком явлении, как «Уральская монументальная роспись» или даже «Пермская» или «Свердловская», или это будет неоправданным обобщением?

— В рамках журналистики, наверное, можно, а в рамках искусствознания этот было бы некорректно. Даже понятие «Уральское искусство» в целом трудно определить — ведь в ХХ веке в крае работает много художников из Москвы, Ленинграда, поэтому необходимо разобраться, считать ли «уральским искусством» всё, что сделано непосредственно на Урале. Например, в Екатеринбурге есть прекрасные мозаики москвича Бориса Тальберга, который оказался тут волей судьбы, просто получил заказ. Многие столичные мастера, как Евгений Аблин, Ирина Лаврова, Игорь Пчельников работали в нашем крае, создавая яркие произведения, на которые ориентировались местные деятели искусства. В свою очередь уральские художники нередко выполняли заказы для Сибири и Дальнего Востока, кто-то даже ездил в Монголию, Казахстан, Среднюю Азию. Если говорить о художественной специфике работ, то какой-то общей ситуации нет, есть отдельные мастера, которые пытались подчеркнуть уральскую тему. В основном темы были официальные и официозные: комсомольская юность, ударные стройки, космос, война, революция, Победа и так далее. Хотя в Свердловске, Нижнем Тагиле, Полевском появились росписи и витражи на сюжеты бажовских сказов.

Панно «Комсомол в решающие моменты истории» (Пермь) Фото: Иван Козлов

Но всё же мы говорим о большом периоде — как-никак, примерно тридцать лет. За это время сюжеты мозаик и панно как-то ощутимо эволюционировали?

— Конечно, были и модные темы. В шестидесятых уже не было портретов Сталина, при этом очень значимой темой был космос, и в целом, научно-технический прогресс. Образы Гагарина, космонавтов, ученых-изобретателей, советского человека, который покоряет пространство и время, возникают повсеместно. А потом, в 75-м году, был очередной юбилей Победы, и, естественно, снова возникла военная тематика. Интересны мозаики перестроечного времени — последние, созданные уже на закате этого стиля. Они интересны аполитичностью — аллегорические сюжеты, прекрасные женщины — времена года, музы, символика цвета... На первый план выходит декоративность, и художника интересует больше ритм пятен и линий, цветовые контрасты. В советском монументальном искусстве момент информативности и агитационного призыва всегда сохранялся, а тут на короткое время возникла иная ситуация.

А с чем связано то, что после перестройки об этом жанре в принципе забыли? Понятно, что исчез государственный заказ, исчезла идеология, но ведь, по сути, пропала даже сама техника. И техника, и стиль настолько исчезли из повестки, что даже современные художники не переосмысляют её в своих работах — лично я могу припомнить только Жанну Кадырову, и всё.

— Это болезненная тема: у нас в Союзе художников есть секция монументально-декоративного искусства. Я общался с её представителями, и они с нескрываемой обидой говорили, что сегодня даже частники не обращаются к ним. Ладно бы частники, но ведь и представители власти, мэрии предпочтут сегодня иметь дело с какой-нибудь фирмой по евроремонту и всё свести к неким современным формам декора — к пластику и штамповке. Никто не будет разрабатывать специальную тему, создавать эскизы, устраивать конкурсы... Наверное, последним крупным монументальным заказом в Екатеринбурге стали живописные панно на железнодорожном вокзале. Многофигурные красочные композиции на сюжеты из уральской истории оказались дробными, не рассчитанными на восприятие в пространстве зала ожидания. В них заметен иллюстративный подход, популярный в 1950-х годах. Проблема ещё и в том, что уже и сам зритель не воспринимает эти вещи. Пассажиров больше интересуют телевизоры, либо рекламные щиты, которые там установлены. Я спрашивал у знакомых, понравились ли им росписи внутри зала ожидания — чаще всего они вообще не понимали, о чём идёт речь, хотя были на вокзале много раз.

Мозаика Жанны Кадыровой с современным сюжетом Фото: antiqtrade.livejournal.com

Это тоже примета времени? За двадцать с лишним лет у нас исчезла культура взаимодействия с такими объектами?

— На самом деле, уже и в прошлом веке население далеко не всегда в них всматривалось. Оно замечало определённый образ, общие черты сюжета. Даже наши монументальные памятники не воспринимаются как произведения искусства — можно спросить у людей, которые в городе прожили всю жизнь, о той или иной особенности скульптуры, и они вряд ли смогут ответить. Памятник для них как некий знак, который стоит в определённом месте, а в пенсне пламенный революционер или без, правая у него рука протянута вперед или левая — для большинства это безразлично.

Эта проблема когда-то была в центре паблик-арт программы в Перми: собственно, временные арт-объекты в городе устанавливались как альтернатива чугунным и бетонным тяжеловесам, которых ставили на века, но которые со временем неизбежно переставали вызывать какую-то реакцию и отклик.

— У каждого объекта, в зависимости от его характеристик, всегда есть уникальная история бытования в городском пространстве. Мой хороший товарищ Павел Ложкин, архитектор и художник-концептуалист, много лет занимается проектом «Город-текст». Эта идея, может быть, не нова, но у него есть специфический взгляд на неё. В центре его внимания не мозаики и барельефы, а самодеятельное искусство, объекты, возникшие случайно, странные формы, которые присутствуют вокруг нас. Например, у него была серия фотографий про домики на деревьях. Дети и подростки часто развлекаются тем, что на изуродованных кронированных тополях из досок, палок, фанерных листов и картона строят забавные домики — замысловатые, многоэтажные, соединяющиеся друг с другом. Для них это и игра, и средство самовыражения, и, возможно, попытка создать свой мир, отличный от привычного мира взрослых. Ложкин фотографировал домики на деревьях или безумные садовые строения, сараи, голубятни, которые новоявленные архитекторы сколотили из подручных материалов. На городских окраинах их всегда было много, да и в тихих двориках в центре порой попадается забавный самострой. Такие объекты считаются временными, но на деле они порой стоят десятилетиями. Чаще всего они примитивны, уродливы, но в этом уродстве есть своя привлекательная выразительность, есть приметы времени и индивидуальные вкусы создателя.

Нас эта тема тоже всегда интересовала. В прошлом году мы сделали фоторепортаж, посвящённый долинам малых рек Перми — в этих долинах тоже обнаружилась куча странных самодельных домиков.

— Причём часто по этим самопальным строениям видно, где человек работал, чем он занимался, что и откуда он спёр. В Магнитогорске, как мне рассказывали, кто-то даже притащил на свой участок ковш с металлургического завода и сделал из него резервуар для воды. На садовых участках можно встретить трамваи, обитые досками, сооружения из мебели, пластиковой тары, пивных бутылок и рекламных щитов.

Панно на ДК имени Кирова (Пермь) Фото: Иван Козлов

Давайте всё же вернёмся к монументальному искусству — какие ещё особенности их бытования в городе кажутся вам интересными и специфическими?

— Порой идеологическая направленность монументального искусства оборачивалась комическим эффектом, что, должно быть, очень раздражало администрацию. Вещи, которые были созданы, чтобы восхвалять и агитировать, становились поводом для шуток и анекдотов. И это, кстати, не самый плохой удел для них: я думаю, что таким образом люди по-своему пытаются оживить пространство вокруг себя. Каждое поколение это делает в своей манере — сейчас, например, рисуют граффити. А раньше делали проще: били и ломали. Гипсовую скульптуру из пятидесятых, например. Имеется немало свидетельств, что население с неприязнью относилось к подобной скульптуре, дело не только в проявлениях варварства, мертвенная белизна гипса и больничная стерильность слишком точно передавала истинную суть подобных образов, атмосферу страха и неясной угрозы. Помню, была такая скульптура — Ленин-гимназист. Молодой Володя Ульянов сидел с раскрытой книгой на коленях. Обычная парковая скульптура, плохо отлитая, немного деформированная. Тем не менее, школьникам было интересно — что же Володя читает? Они забирались на невысокий постамент, заглядывали ему через плечо и видели, что в листы в книге совершенно белые. Конечно, это вызывало желание написать какие-то слова, и чаще всего, слова эти были нехорошие, но Володя читал всё. Школьные учителя были недовольны и белили книгу вновь и вновь, пока не догадались взять масляную краску и написать на гипсовой странице «Учиться, учиться и учиться». Дети успокоились, они увидели, что в книге появились слова, к тому же слова самого Ленина, которые он же и читал с неподдельным интересом. Так из убогой тиражной вещи неожиданно получилось произведение концептуального искусства.

Фонтан «Бармалей» в Сталинграде, 1942 год Фото: Э. Евзерихина

Скованные слоями гипса пустотелые «болваны» могли обрести индивидуальную выразительность лишь благодаря утратам: сколы и трещины, торчащая из отбитых конечностей ржавая арматура, живописные подтеки и загрязнения придавали им многозначительность, в них уже «читалась» личная судьба бывших безгласных рядовых эпохи. Наиболее известный пример обретения гипсовой штамповкой образной выразительности и всемирной известности — скульптура «Детский хоровод» или «Бармалей», установленная в Сталинграде и чудом уцелевшая в жесточайшей битве. Пляшущие вокруг крокодила беспечные дети стали символом жизни в городе мертвых. Однако, пришедшие на смену бездумно снесенному в 1950-х годах фонтану, современные копии лишены какого-либо смысла. Ведь все достоинства «оригинала» сводились, по сути, к одному: он выстоял, «выжил» и обрел признанный статус участника грандиозного сражения.

Городские арт-объекты — это в первую очередь свидетели времени. Поэтому стремительное исчезновение даже самых примитивных из монументальных произведений болезненно воспринимается многими.

Мозаика Б. Тальберга «Освобождённый человек» в Екатеринбурге Фото: Иван Козлов

Вы так говорите, будто процесс их уничтожения и исчезновения — некая данность, с которой нужно только смириться.

— С мозаикой Бориса Тальберга «Освобождённый человек» на фасаде спорткомплекса в Екатеринбурге случилась как раз такая история. Новый владелец здания пожелал убрать это произведение, как нам рассказывали, он хотел сделать фасад из современных материалов. Бригада гастарбайтеров стала сбивать мозаику, но этот процесс оказался трудоемким и долгим, естественно, за это время люди узнали о происходящем, появились публикации в СМИ, многие деятели искусства, краеведы и сознательные горожане были возмущенны. Но оказалось, что мозаика официально не является памятником искусства городского или федерального значения, хотя она часто репродуцировалась в альбомах по монументальному искусству СССР, знаменита и общепризнанна. Выяснилось, что повлиять на владельца здания по закону невозможно, мозаика ни в малейшей степени не защищена государством. Как я понял, завершилось всё тем, что влиятельные люди встретились с предпринимателем, поговорили, все объяснили, и он решил не нагнетать конфликт. Тем не менее, почти половина мозаики уже была сбита — её потом восстановили частично из новых материалов, частично из тех фрагментов, что не успели вывезти на свалку.

За последние десятилетия в Екатеринбурге можно насчитать много объектов, которые были безвозвратно утрачены?

— Да, конечно. Этот процесс идёт до сих пор, он абсолютно естественен. Удивительно, но грандиозные монументы из металла, гранита и бетона, многометровые фризы и мозаики, рассчитанные на долгую жизнь, исчезают, часто, стремительно и бесследно. Если памятники политическим деятелям сложно убрать, не вызвав волну общественных возмущений, то декоративно-монументальные произведения оказываются практически беззащитными. Город растет, перестраивается, обновляется, и все, что не соответствует новым вкусам и задачам, безжалостно уничтожается, новые владельцы зданий в процессе «евроремонта» сбивают монументальные росписи советского периода, меняют декоративное оформление. Да и то, что сохранилось, не всегда находится в надлежащем виде, многие произведения монументальной живописи и скульптуры медленно разрушаются, а плановые «подновления», выполненные в авральном порядке непрофессиональными работниками, лишь искажают первоначальный художественный облик.

Я не знаю, присвоили ли в конце концов «Освобождённому человеку» официальный статус или нет. Наши власти ведь в принципе не любят это делать, потому что тогда они берут на себя ответственность — за памятником нужно следить, выделять деньги на ремонт и реставрацию. Так что ни чиновники, ни бизнесмены не заинтересованы в том, чтобы список памятников рос. Ещё семь лет назад, до истории с Тальбергом, ни одна мозаика и роспись в Екатеринбурге не являлись памятником истории или культуры, поэтому говорить о потерях можно бесконечно. Например, в соборе Александра Невского на территории Новотихвинского женского монастыря, в подкупольном пространстве были интереснейшие росписи, созданные в академической манере екатеринбургским художником Николаем Плюсниным в конце ХIХ века. Для Екатеринбурга это произведение монументальной живописи было единственным в своем роде. Эти росписи пережили советский период, когда в храме был краеведческий музей, но, когда здание вернули церкви, росписи были уничтожены, а на их месте созданы новые. И даже наши попытки сфотографировать старинные росписи оказались безуспешны. К сожалению, в РПЦ по-своему относятся к произведениям истории и культуры, а мы им не указ.

***