X

Новости

Сегодня
Вчера
2 дня назад

Арт-критик Лилия Немченко: Очень важно, чтобы в обществе была установка на свободу быть лузером

Фото: Тимур Абасов

Лилия Немченко — директор международного фестиваля «Кинопроба», а в этом году ещё и член международного жюри «Флаэртианы». Мы поговорили с ней о тенденциях в российском кино, конформизме и героях-лузерах.

На фестивале вы рассказывали, о чём снимают фильмы студенты российских и иностранных киношкол. Не могли бы вы обозначить какие-нибудь тенденции в документальном кино?

— О тенденциях говорить сложно, они каждый год меняются. Но есть одна совершенно чёткая тенденция, по которой российское кино отличается от зарубежного. Российские фильмы (короткий метр, студенческие работы) связаны либо с учебными задачами, которые ставит мастер, либо с задачами внутренней цензуры. Чего, видимо, нет в работах студентов других стран, особенно в Латинской Америке и Азии. Поскольку это кино молодёжное — оно про проблемы идентичности, в первую очередь сексуальной. А в России, что называется, секса нет. Иногда эта тема встречается в игровом отечественном кино, но в фильмах других странах она присутствует обязательно: режиссёр исследует, как к этому относится семья героя, что ощущает человек. И очень мало в российском кинематографе социально-политических проблем, например, об отношении к мигрантам, титульного населения к нетитульному. Смотришь израильское документальное кино — и это острая проблема, это на самом деле их тревожит. У нас такое встречается только в фильмах учеников мастерской Марины Разбежкиной — одна школа на огромную страну.

Есть очень много иностранных картин, связанных с критикой неонацизма и неофашизма. Они есть в Германии, странах Латинской Америки, Ближнего Востока. У нас такой проблемы будто не существует вовсе, хотя мы понимаем, что это не так. Но в России появилась тема отношения к старости. В программе «Российская Флаэртиана» есть фильм «Гармония» Лидии Шейниной. В 2013 году она получила гран-при на фестивале «Кинопроба» за фильм «Мама», где показана история про близкого старого человека в доме, который хочет чувствовать себя независимым, но в силу определённых причин у него это не получается. Это очень серьёзная проблема во всём мире: благодаря развитию здравоохранения средняя продолжительность жизни увеличивается, но ещё не придумали, как этим людям существовать в обществе. В российском кино стали появляться фильмы на тему достойной старости, отсутствия социальной помощи. Вообще, очень сложно признать, что тебя раздражают вроде бы самые близкие люди, но это действительно бывает так. Присутствие этой темы позволяет говорить о том, что российское и зарубежное студенческое кино затрагивает одни вопросы.

Фото: Тимур Абасов

Традиционно везде есть жанр портрета — рассказ об интересном человеке; много фильмов, снятых на репетициях: очень удобная история, так же, собственно говоря, кино и начиналось — пришёл в танцкласс, поставил камеру, глядишь — фильм и готов; много картин с экологической проблематикой и «пейзажного» кино. Про это все снимают.

На самом деле, общих тем гораздо больше. Но меня волнует, что остросоциальные вещи в отечественном кинопространстве отсутствуют, и это неудивительно — их нет во «взрослом» кино, что уж говорить про тех, кто только начинает работать. Хотя они, как правило, не обременены ещё ничем, и им можно рисковать, но какая-то охранительная позиция не даёт говорить о том, что на самом деле болит. Да, природа хороша, людей замечательных на свете много, но есть ещё и общество, а вот про него очень мало картин.

Если в российских фильмах мало обращаются к социальному контексту, то к какому тогда больше?

— Природному, социально бесконфликтному. Понятно, что есть среда, но это, как в советское время говорили, что есть конфликт между хорошим и очень хорошим. Немножко инфантильно всё — раз, смелости нет — два.

Есть отчуждение к этой теме?

— Не совсем, скорее боязнь — «на всякий случай лучше обойти». Это всё объяснимо, но если мы приходим в профессию и хотим, чтобы эти материалы оказывались потом архивацией мира и, самое главное, времени... А про время очень сложно понять из фильмов, которые сейчас снимают. Кадры красивого Севана — это замечательно, с природой повезло. Но почему бы не снять Чусовую — ведь на ура пойдёт? Только что за этим? Вот перед первым сентября выяснилось, что в трёх тысячах школ нет нормальных туалетов, — очень интересная история на фоне полётов в космос, например, но я ни разу не видела картину про это.

Похоже ли это на ситуацию в кино с архетипом героя-лузера? Этот тип персонажа близок российскому кино?

— Я думаю, это близкая история. Не люблю говорить про ментальные особенности людей, это миф, конечно же. Но вы же помните, в русской классической литературе были Обломов и Штольц. Понятно, что будущее за Штольцем, но все любят Обломова. И это очень греет, хотя его история абсолютно бесперспективна.

Я писала в том материале вот о чём: сегодняшняя пропаганда восприятия мира и воспитание ориентированы на успех, связанный, например, с карьерой. Эта ориентация не только на символический, но и на материальный успех раздражает, как и рекламный слоган «Ведь я этого достойна». Поэтому в большом кинематографе режиссёр когда-то совершенно недооценённого «Шапито-шоу» Сергей Лобан высказался однозначно про то, что мир мажоров его не интересует. И когда я писала про Алексея Учителя — это та же самая история. Лузеры очень разные бывают. И нередко презрительное отношение к такому типажу однобокое, неверное.

Фото: Тимур Абасов

Получается, это герой, который взламывает ценностный код. Можно сказать, что в нём особенно возросла потребность?

— Я не могу однозначно сказать, что лузер — это то, что нам нужно. Боже упаси. Но очень важно, чтобы в обществе была установка на свободу быть лузером. Это вообще личное дело человека. В фильме «Уроки пения с Энгри Бёрд» (международный конкурс «Флаэртианы» — Прим. ред.) очень хорошо показана эта проблема. Свобода делать бессмысленные вещи очень важна. Вот Марина Разбежкина, которую мы сегодня упоминали, недавно в «Фейсбуке» написала, что самое большое наслаждение — делать бесполезные вещи. Это к вопросу о лузерстве.

Это связано с ещё одной вашей статьёй в «Искусстве кино» про конформизм. Лузерство — противостояние конформизму?

— Конечно. Хотя у лузеров может быть и своя группа поддержки конформизма. Вопрос о конформизме имеет непосредственное отношение к сегодняшнему молодому кино.

К оградительной функции?

— Страх, нежелание, просчитывание. Знаете, меня поразил вопрос на фестивале короткого метра в Калининграде «Короче». Во время мастер-класса кто-то спросил: «А какое кино лучше снимать? Как сделать так, чтобы потом путешествовать?» Понятно, что это никуда не ведёт в конечном итоге. Конформизма прибавилось. Более того, я в прошлом году на сценарном питчинге «Человек труда» читала сценарии — понятно, откуда «привет». Хотя тема-то замечательная, мой папа всю жизнь был предводителем профессионального технического образования. Но когда читала сценарии — живот болел от смеха. Откуда у людей все эти штампы из соцреалистических производственных романов о борьбе хорошего с лучшим? Значит, как-то учуяли, что нужно, и на генетическом уровне воспроизвели это в риторике, сюжетах. Я читала и думала: «Ребята, вас же тогда ещё не было в помине, и родители ваши были совсем ещё молодыми людьми». Даже я не застала производственных пьес, которые печатали в журнале «Театр», к примеру, в 1950-х годах. Не думаю, что они взяли подшивку и читали. Что-то такое происходит удивительное. Люди это считывают, и вот — возьмите, пожалуйста.

Фото: Тимур Абасов

В той же статье есть упоминание, что конформизм — ругательство, но существуют же и другие оттенки...

— Другие — это способность выживать, адаптация. Но здесь же возникает вопрос: к чему ты адаптируешься? Ко всему нельзя адаптироваться — это уже вопрос о компромиссе, который бывает необратим. Самое страшное, что происходит с человеком, когда он себе всё время даёт поблажки: «Сегодня я это сделаю, а завтра изменюсь». Про это Василь Быков написал «Сотникова», ответив на все вопросы. Это вопрос экзистенциального выбора, когда никто тебе не подскажет. Конформизм — это норма. Но есть конформизм и конформизм.

С одной стороны, это вопрос иногда необходимого консенсуса, а с другой —ежедневный важный выбор. Наверное, работа директором фестиваля в Екатеринбурге тоже связана с компромиссами. Сейчас приходится меньше идти на компромисс или наоборот?

— Наоборот. Но ни разу не было ситуации, когда бы мне на что-то сказали «нет», или кто-то вмешивался в работу. А там, где были попытки, на тормозах всё спустилось. Но ситуация, которая была десять лет назад, и та, что сегодня — разные, потому что в воздухе носится охранительная бацилла. Но на «Кинопробе» ни разу не было того, чтобы по конъюнктурным соображениям мы не взяли фильм, хотя работы из Мексики и Латинской Америки — туши свет, ставим 18+, потому что там каждый второй фильм о насилии, ЛГБТ-сообществе. Это людей волнует, они как-то реагируют.

На «Флаэртиане» в этом году обозначился лейтмотив музыки, многие говорят именно через неё. Почему этот язык оказывается вдруг близким, чтобы говорить о сложных вещах, социальных по своей сути?

— «Одной любви музыка уступает, но и любовь — мелодия...» Наверное, это ход, который лишает необходимости вербально, а значит, однозначно отвечать на вопрос «с кем вы, мастера культуры?» и становится универсальным высказыванием, против которого рука не поднимается и язык не поворачивается. Это как математики, которые могут работать в любой стране. И у музыки есть коммуникативная способность объединять или, наоборот, разъединять людей. Согласитесь, что самый большой водораздел между отцами и детьми проводит не изобразительное искусство или литература, а музыка. С одной стороны, она универсальна, а с другой, чётко показывает время и пространство — это своеобразный код доступа.

Фото: Тимур Абасов

Интересно, что в последнее время чаще звучит Виктор Цой, встречаются отсылки к нему...

— Понятно, почему возникает фигура Цоя: всё открытое в 1990-е практически не входит сейчас в повестку дня — и тут звучит гениальная песня «Перемен»... Мне это особенно ясно, потому что у нас есть зал свободы в «Ельцин Центре», где все открытия 1990-х перечислены — смотришь на всё это и понимаешь, что хочется снова услышать Цоя. Хотя конформистское сознание не предполагает...

Да, но мы же помним, что весной была волна протестов.

— Это уже другое: тут целая история, начиная с 2011 года. Кстати, к вопросу о том, что не реагируют на остросоциальные темы: ученики Разбежкиной сняли фильм «Зима, уходи!» и десятичасовую картину «Подлинная история пожаров лета 2010», когда Москва горела 7 лет назад. Это классическое документальное кино, где есть только камера и люди. В этих историях оказалось настолько ярким представление атомарной социальной структуры. Вот казалось, приезжают студенты и наблюдают, как тушат пожары или не тушат. А не тушат, потому что «здесь заканчивается мой участок, а дальше участок соседа, и там другое подразделение должно работать». И там такая картина отчуждённости, пренебрежения жизнью другого человека.

Может быть, эта отчуждённость к чужой жизни связана и с отчуждённостью к себе (возвращаясь к тому, о чём мы говорили в самом начале, что студенты не исследует собственную сексуальную идентичность)?

— Я думаю, что кино не порождает реальность, но оно может влиять на неё. Существует какая-то договорённость: есть или отсутствует общество. Мне кажется, в сегодняшней ситуации общество отсутствует, социальные связи отсутствуют. Поэтому и нет фильмов про них. Хотя героя фильма найти можно: прекрасную учительницу, слесаря... Фильм-портрет продолжает существовать. Всё зависит от расторопности автора: кого нашёл, как выстроил диалог.

Если нет общества, что тогда существует?

— В плохом варианте — сартровское ничто, а в оптимистическом (хотя здесь будет противоречие) — частная жизнь, в которой люди не очень хотят разбираться. Но она есть, и хорошо, на самом деле.

Фото: Тимур Абасов

Эту позицию можно отнести к прокату авторского кино, которым вы занимаетесь?

— Да, но мы понимаем, что оно порождает среду, контекст, и тогда появляется Цой. Теоретики массовой культуры, начиная с Ортеги-и-Гассета говорили о том, что хотим мы или нет, но на мейнстриме зарабатывают деньги, чтобы на них создавать авторские произведения. Я уверена, что для Яны Трояновой съёмки в «Ольге» (сериал на канале «ТНТ» — Прим. ред.) не важнее, чем кино Василия Сигарева, в котором она будет сниматься.

То есть это не поход от авторского кино к массовому? Антон Долин беседовал с российскими режиссёрами, которые вдруг стали снимать массовое кино. Они вернутся к авторскому кинематографу?

— Когда был жив Даниил Дондурей, он проводил круглый стол на похожую тему на «Кинотавре». И я помню, тогда и Борис Хлебников, и Алексей Попогребский говорили, что единственная возможность сейчас — поучиться жанровому кино. Чем оно хорошо? В нём есть строгие правила, связанные с будущим маркетингом. Режиссёр чётко должен знать, для кого он это делает, кто будет покупать фильм. Жора Крыжовников эти правила знает и делает народное умное кино, работая с разной аудиторией. Или «Аритмия» Хлебникова — это такая удавшаяся история работы в жанре производственного фильма. Отар Иоселиани тоже снял производственный фильм «Листопад», который оказался больше, шире, и вышел на проблему выбора. Жанр дисциплинирует, но русское кино всегда вне жанра. Мне кажется, это сознательное желание загнать себя в рамки, чтобы потом опылить следующее высказывание.

Может быть, это проявляется и в обществе? Мы сегодня говорили о самоограничительной позиции, но это может быть желанием себя сдерживать, чтобы потом делать то, что хочется?

— Это серьёзная проблема. Был анекдот, про то, что человек не хотел жениться, его уговаривали это сделать, ведь кто-то должен принести тебе стакан воды на старости. И вот, человек женился, а пить не хочется. Это опять опасная история. Был такой фильм «F5» Тимофея Жалнина о конкурсе contemporary dance — сильное кино и поколенческое высказывание о том, что все компромиссы до поры до времени. Был ещё фильм Эльдара Шенгелая под названием «Необыкновенная выставка» про скульптора, который отмечает сорокалетие на кладбище. Он был талантливым студентом, и мастер ему подарил кусок розового итальянского мрамора, который лежит у него во дворе. Скульптор отучился, женился, дети появились. У него хорошо получались надгробия, ими он хорошо и зарабатывал. Это очень грустная история: в сорок лет юбилейная выставка на кладбище как реквием по розовому мрамору, к которому он так и не прикоснулся. Это тяжёлое испытание под названием жизнь.

Фото: Тимур Абасов

Проблема формирования профессиональной среды напрямую связана с отсутствием общества?

— В сегодняшней профессиональной среде в документальном кино, с одной стороны, проще, а с другой, сложнее. Игровое кино «обложили» пятью миллионами, но на документальное это не распространяется. Почему отсутствует социальная проблематика? Если документалисты снимают на деньги Фонда кино, понятное дело, они не будут делать кино про то, что Крым не наш. Хорошо, чтобы ещё на воле остаться. Кстати, был такой поэт в Свердловске — Борис Рыжий. Интересно, что первый фильм о нём был снят в Голландии, хотя сегодня на него, может, тоже бы деньги дали, потому что теперь он стал более «безопасной» фигурой. Помню, я разговаривала с режиссёром этого фильма. Всё просто: грантовая система — «Рыжий так Рыжий». Наверняка в Голландии есть свои ограничения, но всё же. И документалисты ведь хотят, чтобы их фильмы смотрели. Пермь много для этого делает. А в целом... На наш фестиваль «Кинопроба» приезжали французы и говорили, что французское телевидение покупает фильмы студентов. Они не получают гонораров, но их фильмы показывают, они знают, для кого они снимают. Это замечательная политика. (А мы знаем, что такое попасть на телевидение сегодня!) То же самое и с любым студенческим, особенно документальным фильмом. Что уж говорить, документальное кино живее, мобильнее. Я это по конкурсу знаю. Самые креативные работы — анимация, документальное кино и только на третьем месте игровое, с ним плохо везде. А документальное — это всё-таки жизнь, она должна побеждать.

Как всё-таки может быть решена проблема отсутствия общества?

— Выстраиванием своих социальных связей и среды. Это возможно: в Перми есть среда, в Екатеринбурге есть среда — и если с ней начать работать, развивать её — в ней захочется жить, появятся новые идеи и герои. Так что, создаём среду.