X

Новости

Сегодня
2 дня назад
15 июня 2018
14 июня 2018

Историк Сергей Никитин: Мы возвращаемся к страшному для русской культурной традиции слову — «обслуживание»

Фото: Диана Корсакова

В Перми прошла научно практическая-конференция «Экономика и культура: традиции и перспективы» организованная Пермской художественной галереей и Высшей школой экономики. Одним из спикеров конференции стал Сергей Никитин — историк и культуролог, в сфере интересов которого находятся топонимика, история архитектуры и проблемы городской культуры.

Сергей Никитин руководит двумя масштабными проектами: «Москультпрог» (Московские культурологические прогулки) и «Велоночь». Само название «Велоночь» говорит о форме этой экскурсии по городу: ночью на велосипедах участники слушают рассказы и размышления о городе, его истории, архитектуре, природе. «Велоночь» проходит в городах России и даже за рубежом: в Лондоне, Риме, Стамбуле, Нью-Йорке, Вероне, Флоренции, Берлине. Воспользовавшись небольшим перерывом на конференции, мы поговорили с Сергеем Никитиным о теме его доклада, особенностях переименования улиц в нашей стране и о том, как такой проект, как «Велоночь», может изменить город к лучшему.

Тема вашего доклада на конференции: «Заказчик и художник. От Караваджо до современной России». В чём же особенности отношений заказчика и художника в культуре?

— Сама тема конференции — «Экономика и культура» — для меня интересна, с одной стороны, как исследователю, с другой — как практику. Мой главный тезис в том, что сейчас, на наших глазах всё возвращается к традиции. Завершается тот счастливый период умной массовой культуры, когда люди всем интересовались и обладали поистине энциклопедическими знаниями. А без них не постигнуть ни искусства, ни научных работ — для их интерпретации нужна подготовка.

Это предыстория. А раз так, то актуальным становятся сведения о том, как культурные практики существовали в эпоху до развития массовой культуры. Например, что с ними происходило в России и Западной Европе в XVIII веке (это мой любимый период) или в начале XIX века. И, может быть, стоит посмотреть на эпоху барокко в Папском Риме. Я показываю это на примере Микеланджело Меризи да Караваджо, о котором я говорю не только как о художнике, но и как о бизнесмене в области креативных индустрий. В Риме французская церковь Сан-Луиджи-деи-Франчези заказала ему серию из трёх полотен о жизни Святого Матфея. И та работа, где Матфей изображён пишущим Евангелие, не устроила приёмную комиссию. Вердикт: эта картина недопустима. Как, вы думаете, как поступил Караваджо?

Сохранил её как-то и выставил отдельно.

— Да, он именно так и сделал. А что он потом сказал комиссии?

Даже не представляю.

— Обычно отвечают жестче: послал комиссию и разорвал контракт. А вот всё наоборот. Караваджо сделал новый вариант для церковников, который их полностью удовлетворил. Он изменил тональность, манеру. На картине, которая не прошла приёмку, Матфей изображён как уставший старичок в коротких штанах выше колена. А рядом с ним ангел подсказывает, что надо написать. Оба явно утомились. А на той картине, которая в результате была принята, мы видим просто триумф Матфея: абсолютное декоративное вдохновение, которому, правда, и не веришь, но это заказчиков волновало меньше всего.

И в сопоставлении этих двух вещей видно, что в начале художник предлагал очень реалистичное изображение: божественное вдохновение, которое спускается к человеку. А церковь хотела парадную вещь, она её и получила. Вот это момент, связанный с тем, что художники-звёзды прекрасно понимали, для кого они работают, кто является целевой аудиторией их творчества. Кто является приёмщиком и, кто платит.

Всё это было значительно проще, чем в современную эпоху. Художник вынужден сейчас думать и о потенциальном покупателе, кураторе, галеристе и об общественном мнении. Потому что, если он это общественное мнение не зацепит, не пощекочет, то ничего яркого не выйдет. Великий успех Караваджо был связан с тем, что он своими картинами предлагал новое прочтение сцен Святого Писания. Вдобавок сама его личная жизнь вызывала постоянные разговоры. Поэтому он был суперактуальным мастером и, в то же время, суперинтересным персонажем. Великий художник без скандала невозможен — пусть даже он его никогда и не искал.

В сегодняшней ситуации быть Караваджо было бы значительно сложнее. Размыты горизонты и границы, произведения шагают из культуры в культуру. Картинку случайно посмотрит человек в другой части света и увидит в ней что-то своё. Я считаю, что именно поэтому настало время снова изучить историю искусства и посмотреть на нормальную ситуацию работы художника и заказчика, уйти с этого романтического острова.

С другой стороны, есть и пример из истории музыки — Моцарт. Ещё в 1990-х в Вене бурю вызвал доклад тогда ещё юного музыковеда Нила Зослоу (Neal Zaslaw) о том, что Амадеус не написал ни одного произведения для себя. Всё только за деньги. Музыкальный истеблишмент был шокирован: «Как можно так говорить про нашего великого романтического гения, героя европейской культуры Моцарта?» Для современной культуры эти моменты кажутся удивительными.

Фото: Диана Корсакова

Действительно, у нас есть представление, что художник не может работать по заказу. Но, например, в литературе можно найти множество примеров, когда шедевр был написан именно под заказ, ради денег или по даже принципу «товарищи попросили». И сами авторы этого не стеснялись. Но почему у нас сформировано такое негативное отношение к заказу?

— Дело в той самой романтической эпохе, которая перевернула европейский мир. Романтики поставили во главу угла чувства. В результате революции уничтожили вполне себе удачные европейские империи, но этого недостаточно: мы продолжаем доживать в романтической парадигме. В культуре этого периода на первый план вышло условие: без трагедии никакой, даже самый талантливый художник недостаточно хорош. Оглох — хорошо, отрезал ухо — ещё лучше, самоубийство в расцвете сил — блеск. Деньги и заказчик при этом отошли на второй план. На сцену тогда вышли барбизонцы, импрессионисты и, естественно, Сезанн с его революционными натюрмортами. Великий мастер, он не продал ни одной картины при жизни — заслужил почитание авангардистов во всем мире! Так возник современный концепт творца-пророка, который творит, творит, творит, совершенно не обращая внимания на то, что происходит вокруг него. А потом, вдруг, мир доходит до него. И сколько несчастных с тех пор что-то делали, думая (и глубоко ошибаясь), что мир когда-то дойдёт и до них? А мир до них так и не дошёл. Друзья, Сезанн — это исключение из правил, он мог себе позволить не продавать, потому что был наследником богача! И его посмертный успех — это счастливое стечение обстоятельств.

На мой взгляд, эти героические практики XIX века вскоре уйдут. Мне кажется, что искусство и культура сейчас, по-хорошему, возвращаются к более внятной работе с конкретизированным заказчиком.

Я ещё вспоминаю историю, которую мы подобрали для Венской «Велоночи»: Бетховен писал «Русские квартеты» для Андрея Разумовского (русский посол в Вене в начале XIX века — Прим. ред.) и принёс ему показать результат. Граф, послушав, сказал, что русских тем маловато. Бетховен переписал. Это тот самый легендарный Бетховен, который вечно ругался, раздражался. Но и он понимал, что работа не сделана, если клиент недоволен.

Фото: Диана Корсакова

Получается, что мы возвращаемся к понимаю того, что заказ — это не плохо?

— Да, мы возвращаемся к страшному для русской культурной традиции слову — «обслуживание». Но это возвращение цивилизационное, и я имею ввиду не только Россию, но и весь мир. Художник-пророк всегда может появиться. Но одновременно, я предполагаю, вырастет престиж нормальной человеческой работы художника и заказчика, бизнеса и институции.

А как тогда быть с тем, как это работало в Советском Союзе? Когда был так называемый «социальный заказ». Это же тоже заказ государства на определённый вид искусства.

— Там дело было хитрее: одна из моих любимейших тем — это позднесоветские художники, которые жили изображениями Ленина. Они писали для санаториев, ДК, обкомов; приёмные комиссии зорко следили, чтобы они не повторяли свои картины. Если повезло выиграть конкурс на три картины «Ленин и дети», три разных картины и сделай. Так что «социальный заказ» только звучит, как нечто отвечающие душам и думам людей. У больших мастеров были крупные покровители. Вспомним Вучетича и Министерство обороны.

И если мы говорим о паблик-арте, уличном дизайне как о современном социальном заказе, то это может быть муниципалитет или районная управа. Опять же возникает система голосования, референдума, или выбора отдельного человека, который скажет: «Это круто!»

Фото: Диана Корсакова

Насчёт советского наследия: в Перми в последнее время идёт спор о переименовании нескольких улиц, названных в честь революционеров: Окулова, Землячки, Каляева и других. Одни называют их террористами, и требуют переименований, другие выступают против этого. Вы, как специалист по топонимике, можете сказать, в чём смысл возвращения старых названий или оставления советских?

— Первое и главное: это связано с тем, что русская культура имеет интересный концепт многократного переписывания. Накатывают красные — революция, белые — реакция, потом реакция на реакцию и так далее... Самой яркой характеристикой нашей культуры, с точки зрения топонимики, является то, что столица империи поменяла своё название четыре раза за 100 лет: Санкт-Петербург — Петроград — Ленинград — Санкт-Петербург. Это уникальный случай в мировой истории. Поэтому если меня спросят: «Стоит ли переименовывать у вас Компрос и Красную площадь?», я бы ответил «Нет». Это история. Вот я, кстати, приехал в Пермь в этот раз, чтобы посмотреть маленькую Красную площадь (небольшая улица на Висиме — Прим. ред.). Я пишу книгу про топонимику России, и там её история будет одним из центральных сюжетов.

По поводу Землячки и других персональных посвящений участникам Гражданской войны и революционного движения, у меня две позиции. Первая заключается в том, что я бы ничего не переименовывал. В 1970-80-х годах в Москве проводились опросы: выясняли у горожан, что они знают об улицах, на которых живут. Оказалось, ничего не знают, произносят их машинально, даже не задумываясь, что это был за человек. Ну иду по улице Герцена, и хорошо. Другая позиция: я согласен с тем, что улицы не должны носить имена преступников. Да, им не место на карте города. Но тут встает другой, значительно более сложный вопрос: кого считать героем, а кого преступником? И это не вопрос про топонимику, а про расколотость общественного сознания.

Фото: Диана Корсакова

Что касается истории городов, то у вас есть такие масштабные проекты, как «Велоночь» и «Москультпрог». Они связаны с освоением города, тем, что люди узнают про него что-то новое. Как вы думаете, с чем связано то, что люди не знают тех мест, где живут всю жизнь, и познают их лишь на экскурсиях? Почему им не интересно место, где они живут?

— Во-первых, людям никогда особенно не интересно, где они живут, особенно в советском и постсоветском городе, где все вокруг — ничьё, читай ничто. С этого мы начинаем нашу работу: вы считаете, тут нечего смотреть. Это как приходишь на большое застолье, поначалу никого не знаешь, а через пару часов вокруг уже друзья, с кем-то танцуешь. Эти серые домики, красные или может даже грязно-зелёные стены — всё это оживает, если появляется личностный смысл. Это метод, и дальше ты с его помощью можешь сделать своим весь город.

На «Велоночах» и других наших прогулках мы иной раз показываем вроде бы несущественные вещи. Например, на Берлинской Велоночи — Invisible Berlin — мы привезли гостей на пустырь, оставшийся от феноменального Большого драматического театра. После прогулки ко мне подходили берлинские журналисты и говорили, что никогда не знали, где находилось это легендарное здание Пельцига, хотя сто раз видели иллюстрации. Потом у нас на маршруте был виноградник — на месте гаража, где Конрад Дзусе создал первый в мире компьютер. Такой же научно-мечтательной задумывалась, кстати, Палеолитическая Велоночь в Перми с Музеем Пермских древностей.

Ваши масштабные «Велоночи» проходят по разным городам мира: Москве, Нью-Йорку, Казани, Риму, Лондону. Скажите, у вас с их помощью получается как-то пробудить интерес горожан к месту, где они живут?

— Думаю, что да. И прежде всего в России, поскольку здесь собираем более молодую аудиторию. Для меня в событийных историях важно послевкусие. «Велоночь» — это такая большая экскурсия. Историки, архитекторы, музыканты, поэты, художники ведут нас в путешествие по городу на велосипедах — сквозь времена и пространства. И не всегда все темы удается раскрыть, тем более что мы работаем часто с новыми неожиданными сюжетами.

В августе мы провели «Велоночь» в Красноярске при поддержке «Русала», на темы, актуальные для города — от коррупции до экологии и биологии. Я очень рад тому, что красноярцы узнали про гребневика. Это страшный хищник, живущий преимущественно в морской воде, может быть размером от нескольких сантиметров до полутора метров. И самое главное: если у него отсечь мозг, гребневик сам себе его восстанавливает! Других таких животных науке пока неизвестно, и для представления об эволюции живого мира это дает совершенно уникальный материал. Ещё недавно гребневиков изучали в Красноярске, сейчас эти учёные переехали в Массачусетс. Но после «Велоночи», по её мотивам в городе появился стрит-арт про этого жителя планеты. Могу сказать, что такая реакция — самое важное, что может случиться. Хотя не менее приятно было видеть ребят, которые прямо из ЗАГСа приехали на Московскую Велоночь.

Важны и камерные проекты — в феврале на карнавале в Венеции мы провели юмористический эдьютейнмент «Бал капитана Куло» (Ballo del Culo при поддержке коллег из Веронского университета и лектория «Прямая речь». Сейчас в Москве запускаем новый формат — «ТанцПрог» — прогулки по дворикам с историком и диджеем. На первом «ТанцПроге» я показываю только три двора Кутузовского проспекта, но нет ничего общего в судьбе этих домов: палаццо для комендатуры Кремля, бараки метростроевцев и конструктивистские дома-корабли. И всё это время с нами идет и играет Dj Егор Холкин (Dj Holkin). Людям ведь не столько нужна информация, сколько вдохновение, дальше, если будет нужно — всё найдут. Будете в столице — заходите потанцевать!

***