X

Citizen

Сегодня
Вчера
2 дня назад
18 сентября 2017
15 сентября 2017
14 сентября 2017
13 сентября 2017

Татьяна Шерстневская: Возможностей в кукольном театре — на сотни лет вперёд

Фото: Иван Козлов

Завлит Пермского театра кукол Татьяна Сергеевна Шерстневская — легендарная личность, отдавшая театру всю свою сознательную жизнь. Начиная с послевоенных времён она была не только свидетельницей становления и развития театра, но и едва ли не главным человеком, всё это время формировавшим его облик — ведь самую красочную постановку может погубить лежащий в её основе бездарный текст. А ничего бездарного и посредственного Шерстневская на своей территории не допускает уже многие десятки лет. «Звезда» встретилась с Татьяной Сергеевной и пообщалась с ней о её творческой судьбе, об актуальном состоянии Кукольного и о способах предотвращения трагедий современного города.

— Вы пришли брать интервью у меня, а я как раз не так давно для своей газеты сама взяла у разных людей интервью на тему «Кукла в их жизни». Я просто записывала за ними — например, меня очень тронула история одной нашей работницы. После войны мимо их дома вели с работы пленных немцев, которые в то время строили нынешний ДК Солдатова. И один немец увидел, что в их бараке выбито оконное стекло — какие-то бандиты выбили накануне. А в окне он увидел девочку — это и была моя рассказчица. Разговаривать с местными жителями немцам было нельзя, и он стал жестами показывать, что может вырезать подходящее стекло. А конвоир попался добрый, не препятствовал этому и даже помог маме девочки понять, что немец пытается узнать размеры стекла. А через несколько дней в куче картофельной ботвы около дома они нашли стекло нужного размера. А вместе с этим стеклом — деревянную куклу. Они, конечно, напекли пирожков с картошкой, и положили туда же в ботву, в благодарность.

А что касается вас? У вас-то как жизнь оказалась связанной с куклами?

— Детство у меня было трудное и трудовое. Или нужно было тихо сидеть в комнате, или идти работать. Кукол у меня не было. Однажды жена театрального художника, уезжая из Кирова (мы семь лет жили в кировском театре), подарила мне куклу со всем приданым. Чего в ней только не было — не только полный гардероб, но и вязаные чёрные рейтузы и много чего ещё. Шарфы, шапки... На тот момент такое представить было трудно. Но я этой куклой только полюбовалась, а играть не стала — нельзя было приводить её в непотребный вид. Понятно, почему. Потому что нам пришлось пойти на базар и продать её.

В общем, кукол у меня не было очень и очень долгое время. Поэтому мне очень хорошо запомнился случай, гораздо позднее произошедший в «Пермских новостях» — я там работала, у меня даже есть удостоверение ветерана «Пермских новостей». На Восьмое марта мужчины из коллектива подарили женщинам кукол. Они, правда, набрали Барби, но хороших, интересных. Я была очень тронута. Там вообще всё было забавно — на тот праздник я, как всегда, опаздывала, бежала из театра. А мужчины придумали конкурс-развлечение: попросили разыграть реакцию на появление дома подвыпившего мужа. Все стали соревноваться — кто круче скандал закатит. А я пришла последняя, так что и моя очередь была последней. Я и говорю «мужу»: «Как же я рада, что ты хорошо оттянулся». Уложила его на редакционный диван спать. И всё. А потом дамы стали ко мне подходить и говорить: «Слушайте, нам же никогда и в голову не приходило, что так можно». Что можно встречать мужа как-то иначе, без скандала. Второе задание было ещё круче: реакция на то, что у вашего мужа обнаружилась на стороне женщина и даже ребёнок. Одни ругались, другие ревели. А я сказала: «Ну что, дорогой, как говорят французы: „О-ля-ля, будем жить втроём?“». Похохотали, конечно. Ну да ладно. Мы же про кукол начинали говорить.

Ну, не про кукол, на самом деле, а про вас. Вы ведь не всю жизнь работаете здесь в кукольном, что у вас было раньше?

— Мой отец, коренной москвич, работал актёром лет с шестнадцати, а художественным руководителем стал уже в 22 года. А моя мама моя была актрисой. Но отца арестовали ещё до моего рождения, я его никогда не видела. Причём забрали его не в 1937-м, в 1937-м забрали лучшего актёра того театра Костю Никанорова, и во время одной из своих отсидок он встретился с Георгием Жжёновым, об этом у Жжёнова есть рассказ «Саночки». Реабилитировали моего отца только в октябре 1995-го. А сколько народу ещё не реабилитировано? Страшно себе представить.

После того как это произошло, начались мамины скитания. После ареста отца — а всё это происходило в городе Калинине — ей выдали пропуск и вынудили уехать из города. Это было незадолго после освобождения Калинина, там арестовали многих мужчин, театр в эвакуацию не пустили, а вот маме удалось уехать. Причём, уезжая, она вывезла с собой актрису маленького роста, на которую пропуска не было. Её просто завернули в театральную тряпку. И, когда они прибыли в Москву, выяснилось, что существует только один театр, куда берут актёров с замаранной репутацией. В Кирове построили такой театр, на месте взорванного собора. Построить-то построили, а где взять актёров? Туда-то моя мама и отправилась, и там, в Кирове, родила меня. Буквально не отходя от сцены — отыграла спектакль, а потом почти сразу родила. А много позже, после войны, когда людей начали сажать по второму разу, мама получила предложение сыграть в пермском театре. Не стала долго ждать, подхватила меня, взяла единственный чемодан, и мы поехали. Это было не так легко сделать, но был перевод, был интерес со стороны пермского театра и согласие кировского. В общем, так мы оказались в Перми после семи лет Кирова. В Перми мы тоже долгое время жили прямо в театре. Но маме было здесь тяжело, да и мне тоже.

Почему? Вы же поехали в поисках более безопасного места.

— Во-первых, город был очень грязным. В нём было очень много котельных, и на снегу лежали чёрные сажные гусеницы. К тому же нас потрясла пермская речь. Ну, и потом, в Кирове всё же был отстроен роскошный театр — как «Большой» по виду, только без Аполлона. А тут нас ожидала маленькая коробочка. Ну и если продолжать говорить о Перми... Олег Лейбович в своей книге приводил слова одного функционера тех лет, который говорил: «Город Молотов представляет собой лагерь, только без вышек и без забора». И тот человек говорил это с гордостью! В общем, моей маме город дико не понравился, и она мечтала отсюда выбраться. Но этого так никогда и не произошло. Мы стали играть в театре. Я тоже играла в каком-то спектакле по Ибсену, пока не заболела туберкулёзом. А потом уж было не до того — начались больницы, санатории и интернат.

Это было в вашей юности? А именно в кукольном театре вы всё же в какой момент стали работать?

— А вот как раз после этого моя жизнь пересеклась с кукольным театром. Уже выздоровев, я просто шла по улице, проходила мимо театра и заглянула узнать, что в нём делается. К тому же афиша «Волшебника изумрудного города» меня привлекла. Я решила, что если этот спектакль мне понравится, я останусь в театре — я узнала, что там требуется сотрудник. И знаете, спектакль оказался сказочно-прекрасным. Вот так я тут и очутилась. Практически с тех пор и по сей день я занимаю одну и ту же должность, просто она называлась в разное время по-разному. В те времена — зав. педагогической частью, совмещающий обязанности завлита. Я очень быстро поняла, что тут, в театре, многое можно делать самому, и меня это привлекло. Пьесы, которые тогда тут рассматривались, часто не имели отношения к литературе, и я стала приносить в театр литературу хорошую и настоящую, стала работать с самыми разными писателями. Ведь как-то было замечено, что в кукольном театре выразительных и изобразительных возможностей накоплено на сотни лет вперёд, дело только в содержании.

За эти годы чем вам приходилось заниматься в театре, помимо бесконечного чтения плохих и хороших пьес?

— Конечно, было очень много всего. Был, например, детский лагерь, в программу которого были включены все театральные дисциплины — от сценической речи до подготовки номеров. Одни дети выбирали для своей отчётной постановки стихи, другие — басни и этюды. Я старалась подталкивать их к вещам незамыленным, содержащим возможность импровизации. Пусть постановка будет не совсем готова, главное — чтобы дети могли выразить чувства и мысли. Можно было хоть стих прочесть, хоть анекдот рассказать. И я помню, что меня совершенно поразил один ребёнок. Он сказал — я бы хотел поставить «Фауста». Я ему принесла сборник с текстом произведения, потому что он не читал, только видел постановку раньше. И этот мальчик набросал момент последней встречи Фауста и Мефистофеля. Там, где Мефистофель говорит, что приготовил Фаусту в вулкане Этна работу, связанную с созданием оружия, а Фауст отказывается. Причём этот мальчик хотел, чтобы с каждой своей репликой Фауст увеличивался в размерах — жаль, что это было технически невозможно. Он сам сделал и Саламандру, сконструировал её как марионетку. Оказалось, что ему всего-то десять лет при этом.

Я вообще думаю, что такие опыты для детей безумно важны. Само собой важно, когда ты самовыражаешься, выплёскиваешь то, что у тебя на душе, превращаешь в творчество. И тем более, если у тебя есть для этого кукла — как инструмент и как друг, с которым совместно можно всё это делать. Это может быть и терапией, и спасением. Это вещи, которые сегодня крайне необходимы, особенно в нашем регионе, депрессивном и мрачном. Может быть, вы читали эту новость некоторое время назад — где-то в Закамске отец вытолкнул детей из окна и выбросился сам. Отец насмерть разбился, дети вроде как остались живы. С тех пор я всё думаю об этом. Я думаю — что могло бы это остановить? Что могло бы их уберечь?