X

Новости

Сегодня
Вчера
20 сентября 2019
19 сентября 2019
Фото: Максим Артамонов

«Политика архаизации — это выдумывание образа прошлого для строительства будущего». Александр Архангельский о дорогах в литературе, рифмах времён и ностальгии

На прошедшем в конце августа фестивале книг и путешествий «Гений места» выступало множество интереснейших спикеров. Одним из них был известный писатель, телеведущий, профессор Высшей школы экономики Александр Архангельский. На «Гении места» он прочитал лекцию под названием «Традиция травелога в русской литературе». Незадолго до неё нам удалось поговорить с Александром Архангельским о теме путешествий в русской литературе, современной литературе и также о том, чем опасно для будущего выдумывание прошлого.

Для начала немного о лекции, которую вы читаете в Перми — «Травелог в русской литературе». Какое место вообще тема путешествий занимает в русской литературе?

— Разумеется, слово «травелог» здесь используется как метафора. В современном смысле слова никаких травелогов там нет. С большой-большой натяжкой к травелогам можно отнести самые ранние хожения, где было подобие инструкций, на случай если вы попали на Святую землю и знаете, где там можно ходить, а где не стоит. А сами путешествия, странствия, образ дороги — всё это сквозные для русской литературы темы.

Радищев пишет своё «Путешествие из Петербурга в Москву», и потом, отталкиваясь от него, юный Карамзин пишет «Письма русского путешественника», и так до «Фрегата „Паллада“», чеховского «Сахалина» или очерков Бунина. Все они внутри одной линии. Но я бы не сводил всё к одному жанру очерка о путешествиях, даже такого, если хотите, идеологического очерка, как у Радищева или Чехова.

У них всех есть образ дороги. Куда ведёт эта дорога и кто по ней едет — это вопрос, который мучает одного из героев Шукшина, который задумался над тем, что Чичиков едет в той самой тройке. Вопрос в том, куда ведёт эта дорога, и боюсь, что чаще всего она ведёт в никуда. Это либо дорога по кругу, как у Мцыри из монастыря в монастырь, или как у Печорина — из крепости в крепость. Или это железная дорога, образ которой играет в русской литературе невероятную роль. Навскидку — от толстовской «Анны Карениной» до пастернаковского «Доктора Живаго», который начинается с убийства на железной дороге, а заканчивается смертью в трамвае. И, конечно же, как в сгустке, эта тема собирается в великой поэме Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки». Там есть все эти мотивы до единого. Эта поэма их синтез — мощный, страшный и великий.

И в обоих случаях с этой дороги не сойти?

— Не сойти. Если смотреть дальше Ерофеева, то пробует сойти герой «Жёлтой стрелы» Пелевина, может быть, лучшей его книги. Но то поле, окружённое цикадами, куда он выходит, это скорее марево, чем выход из тупика. Но это не значит, что впереди нас не ждут какие-то перемены. Просто мы можем рассказать о том, что есть.

С одной стороны, в этом образе сокрыты чудеса, потому что та дорога, по которой идёт Петруша Гринёв, обрывается в буране, ведёт к бездорожью, но именно на этом бездорожье происходит встреча с тем самым Пугачёвым, который спасает Петрушу, несмотря на то, что он хочет его погубить. Вот такая полусказочная дорога.

А как, кроме Пелевина, эта тема дороги рассматривается в современной русской литературе?

— Есть роман Быкова «ЖД» — это как раз попытка синтеза, эта книга отзывается на все мотивы дорожной темы. Ещё можем вспомнить «Лавр» Водолазкина с его финальной частью, где итальянский путешественник едет в русское пространство, чтобы в нём заблудиться. Есть бесконечный образ пути и беспутия и у Гузель Яхиной в «Зулейхе открывает глаза». Мы можем также взять железнодорожные рассказы Слаповского или Славниковой.

И даже в русской поэзии, где вроде как тема дороги не проявлена, есть стихотворный размер, связанный с ней — это четырёхстопный хорей. Так само получилось, а не то чтобы кто-то сидел и планировал выдумать такой размер именно для темы дороги. Есть замечательная статья Михаила Леоновича Гаспарова о том, почему так сложилось. Вот, например, поэма Тимура Кибирова «Послание Льву Семёновичу Рубинштейну» — это четырёхстопный хорей, и ритм вытягивает эту тему, вроде бы выходящую за сюжетные интересы автора. Так что традиция продолжает работать, и эта русская дорога — кольцевая. Но если ты хочешь по этой дороге доехать до Кремля, то вряд ли до него доберёшься.

Фото: Максим Артамонов

Почему я заговорил о современной литературе. Есть в ней один момент, который касается и вашего творчества Дело в том, что, читая сегодняшние российские книги и критику на них, начинает казаться, что наша литература застряла в прошлом и только о нём и пишет. Ведь даже из ваших примеров многие именно о прошлом.

— Ну почему, «ЖД» — это не про прошлое, а скорее про опасное будущее. Славникова — это про день сегодняшний. Слаповский тоже. Но если уж выйти за пределы темы путешествий, то произошло некое совпадение, и я бы сказал что оно даже не о прошлом. Литература по другим законам строится. Просто те проблемы, которые хотели бы обсудить некоторые современные русские писатели, лучше раскрываются на теме позденесовесткого периода. Тут я исхожу из того, что даже исторический роман написать невозможно. Потому что если вы хотите почитать, как было, то прочитайте исследования. А роман всегда про героев, и если автору нужно раскрыть их в определённом аспекте, то он подыскивает для этого наиболее подходящий материал.

Вот снимается американский сериал «Чернобыль» — это с чем связано? Это про Чернобыль хотят рассказать историю, или потому что образ взорвавшегося настоящего и ещё не собранного будущего рифмуется с тем, что переживают авторы сериала: продюсеры, сценаристы, режиссёры? Я написал книгу «Бюро проверки», действие которой разворачивается в 1980-м году. Но, разумеется, я не знал, что в это же время об этом же годе Алексей Варламов пишет свой роман «Душа моя Павел». К моменту, когда работа над книгой была в разгаре, я узнал о романе Шамиля Идиатуллина «Город Брежнев», тут я опять не знал, что он её пишет о том же времени. И тем более я не мог знать, что третий сезон True Detective посвящён 1980-му году, а Кирилл Серебренников снимает фильм «Лето» про 1981-й год.

Это, с одной стороны, совершенно случайное совпадение, никто из нас про работы друг друга ничего не знал. С другой стороны, это закономерно, потому что нам интересны не восьмидесятый или восемьдесят первый год, а нам интересны исторические обстоятельства, которые раскрывают глубоко современное содержание в героях. Это обострённая проблема выбора, обострённая проблема безвременья, когда одна эпоха кончилась, а другая не началась. Это всё имеет отношение ко дню сегодняшнему, но в нашем времени это всё ещё не кристаллизовалось. А если ты хочешь сделать кратко и ёмко, то ищешь жизненный материал, который лучше всего для этого подходит. Восьмидесятые очень хорошо для этого подходят. Поэтому произошёл такой выстрел псевдоисторических романов.

А нет ли в этом попадания в очередную волну ностальгии, которые вот так идут периодами, примерно в двадцать лет? Сейчас отработали тему восьмидесятых, и постепенно накатывает тема девяностых, особенно у нас.

— Тут могу сказать только про себя — я не испытываю ностальгии. Это чувство мне не очень знакомо. Мне больше нравятся девяностые, чем сегодняшние годы, просто потому что они были ярче, я был моложе, хотя тогда было очень тяжело. Но я не испытываю ностальгии по девяностым, и уж тем более по восьмидесятым, которые были для меня мёртвым временем, и я точно не хотел бы в нём оказаться.

Мне кажется, что здесь работают другие механизмы. Не ностальгия, а ассоциативные ряды. Не будем преувеличивать сентиментальное начало в культуре. Оно очень удобно, чтобы удерживать читателя, зрителя, слушателя, но это всего лишь инструмент. Главный механизм другой — тот самый ассоциативный ряд. Рифмуется — не рифмуется. Если рифмуется, то что с чем? Вот это безвременье рифмуется, это образ уже более удобный для работы. Я думаю, что дело в этом, и это не вопрос дистанции.

Вот Пушкин пишет «Капитанскую дочку», у него что, ностальгия по временам поздней Екатерины? Толстой пишет «Войну и мир» спустя полвека, у него разве ностальгия по событиям 1812 года? Нет. Материал даёт возможность раскрыть его невероятную комбинацию мыслей о том, как устроен мир, как живёт человек не в 1812-м году, не 1865-м, а всегда. Другие времена дают более острые ассоциации, и тоже, наверное, работают какие-то закономерности, которые мы, авторы, понимаем задним числом.

Сейчас я вижу, что Шамиль Идиатуллин написал роман о современности, и я пишу роман о современности. Что, мы с ним договорились? Нет. Или нас испугала реакция Галины Юзефович, которая нас отругала за то, что мы пишем про прошлое? Нет. Галину Юзефович мы все уважаем, но решения принимаем по каким-то другим основаниям. Нам интересно то, что она говорит, но это диалог, а не приказ по армии искусств. Другое дело, почему пока не рифмуется наше время с временем Перестройки. Но, может быть, «Чернобыль» — это преддверие новой рифмы, и что-то сложится, что срифмует нас с тем временем. А может и нет, и мы все будем писать про будущее, и это тоже вполне возможно.

Фото: Максим Артамонов

Ещё о связи времён: в двух ваших недавних интервью проскочила одна и та же мысль о некоем бумеранге из прошлого, который сейчас догоняет наше время. Первый раз вы её озвучили у Николая Солодникова на YouTube-канале «ещёнепознер», когда говорили, что статью 282 придумали либералы для своей защиты в конце 90-х, а сейчас они сами не знают, что с ней делать.

— Впервые эта мысль меня посетила примерно в 2003-м году, когда сел Ходорковский. Потому что в 90-е олигархат вскармливал карманные суды, и основным инструментом тогда были деньги. А потом главным инструментом стала власть. Тут как в стихотворении Пушкина: «»Всё куплю», — сказало злато; «Всё возьму», — сказал булат». Этот спор государства и бизнеса — это палка о двух концах или даже маятник. Бизнес в 90-е сумел справиться с судом, и суд был куплен. А потом оказалось, что есть что-то посильнее денег. «»Всё возьму», — сказал булат». И уже сами бизнесмены оказались жертвами. Поэтому нужно делать выводы и не бороться с врагами, если только они не угрожают твоей жизни. А нужно создавать условия для всех, включая тех, кто тебе лично до крайности неприятен.

В том же интервью с Солодниковым прозвучала довольно расхожая мысль о попытке реставрации советской системы при Путине. Это тоже можно считать неким бумерангом исторического процесса?

— Тут я бы сказал немного по-другому. Надо прояснить, что я имел в виду. Прошлое вернуть нельзя. Никакой реставрации в прямом смысле слова нет, потому что реставрировать нечего. Советский союз кончился, советские отношения исчезли. Поэтому когда нынешняя власть говорит, что восстанавливает лучшее, что было в Советском союзе, то она лукавит. Она ничего не восстановит. Просто берётся отчасти правдивый, отчасти придуманный образ прошлого, создаются лекала, и по ним строится будущее. Это не восстановление, это конструкция. Это как театр. Можно ли попытаться сыграть так, как играли во времена Чехова или Грибоедова? Можно. Только это не будет восстановление грибоедовского театра. Это будет строительство нового театра по иллюзорным моделям. И это гораздо опаснее. Людям, грустящим по временам молодости, хорошо и легко предъявить тот мир, что был когда-то. Только это мир из другого материала, с другими пропорциями и для других целей. И эти цели — удержание управления.

А историю со школьными учебниками, которые стали запрещать из-за каких-то странных идеологических вещей, можно считать проявлением этой политики?

— Конечно. Ведь министерство просвещения и министерство культуры стали главными инструментами этой ложной реставрации, которая на самом деле — конструкция. Они строят новый мир, выдавая прошлое за будущее. Я немного знаю, как было организовано позднесоветское образование, на которое всё время ссылаются руководители из того же министерства просвещения.

Это была сложная модель, но в центре были монолитные институты, такие как школа. И даже там, в советское время, были три линии — действующая, экспериментальная (в апробации) и для национальной школы. То есть тотального монолита не было даже тогда. Более того, вокруг монолитных и тотальных школ выстраивались сети дворцов пионеров и кружков юных техников, куда мы приходили и каждый выбирал своё, и так оказывался не среди тех, кого назначила школа в качестве одноклассников, а среди тех, кто интересуется тем же, чем и ты. И педагог там мог давать то, чего в школе нет — от литературных текстов до техник фотографии. Эта модель была сложной, и если бы её восстанавливали сейчас, то восстанавливали бы что-то не очень удачное, с моей точки зрения, но сложное.

Но нам говорят, что восстанавливают советское, а вместо этого строят что-то более жёсткое, поскольку нет никаких дворцов и кружков, как живой системы, присутствующей по всей стране.

Такая политика архаизации — это выдумывание образа прошлого для строительства будущего. Может ли это быть успешно? К сожалению, да. Мы знаем, что традицию можно успешно придумать и внедрить. Возьмём Чечню. По опыту XX века, это было светское общество. Мы их не оцениваем, нравится оно нам ли нет — это вопрос двадцать пятый. Это общество, с одной стороны, милитаризованное, но с другой — светское, где конечно, архаика играет огромную роль. Но, с другой стороны, светский успех был важнее, чем архаика. Простой пример — вся Чечня знала о разговорах про ориентацию великого танцора Махмуда Эсамбаева, и в чеченских ценностных шкалах это нехорошо. Но он добился успеха и восславил Чечню, а это важнее. Мы видим тут сложную иерархию. Так же, как академик был важнее, чем мулла, потому что чеченское общество не очень религиозное, оно скорее военизированное.

И вот проходит война, которая всегда имеет катастрофические последствия, независимо от того, победили вы или нет. И с нуля начинает строиться новое чеченское архаическое общество со ссылками на несуществующие прошлое. Раньше не было той Чечни со свадьбами, где девочек выдают третьими жёнами за статусных милиционеров. Но, ссылаясь на выдуманное прошлое, создаётся настоящее и будущее, которое не похоже на то прошлое, что было. Никогда в Чечне женщины не ходили в платках, а сегодня ходят. Я не обсуждаю выбор Чечни, не мне там жить. Но той Чечни, которая говорила, что она восстановила прошлое, не было. Это придуманная Чечня. Успешно ли это? Да. Я был в новой Чечне, она, судя по всему, приняла этот образ жизни, и это не под дулами автоматов происходит, потому что люди искренне верят, что было именно так.

Фото: Максим Артамонов

Получается, архаизация может быть рабочим сценарием?

— Мы точно знаем, что на малых территориях это реализуемо, а на больших не очень. И повторяю, что условием успешного внедрения является тотальная война. Вот есть разрушенный Грозный, и его строят заново. Люди там говорят, что вот это было старое задние, значит, это была постройка 50-х годов ХХ века. Просто функцией древности выступает что-то недавнее. Возможно ли нечто подобное на больших пространствах? Я не знаю. У меня нет на это ответа. Но человечество вступило в зону опасных экспериментов. Трамп — это ведь тоже эксперимент с Америкой, в том числе с её мифами. Удастся или не удастся это там, я не тоже могу сказать, но это точно бесследно не пройдёт. Америка после Трампа не будет той Америкой, которой была до него.

Что тогда нам надо делать, чтобы избежать архаизации?

— Самое главное — перестать врать самим себе и поддаваться на главный инструмент пропаганды. А главный инструмент пропаганды — это страх. Нам, например, постоянно говорят, что молодёжь растёт чудовищная. А молодёжь отличная. С недостатками, но этих недостатков в социальном смысле меньше, чем было у младших поколений во времена моей молодости. Это более отзывчивое, менее агрессивное, более разностороннее поколение. Да, оно знает меньше, но оно быстрее адаптируется. Вот сейчас ввели культурный норматив — министерство просвещения совместно с министерством культуры выпустило его под предлогом того, что дети не культурны, они ничего не знают, давайте их спасать. Как их спасать? Мы заставим их вести культурный дневник, мы будем их табунами водить в театры, загонять в музеи, заставим читать.

Друзья, во-первых, сейчас можно только замотивировать, заставить уже никого нельзя. Во-вторых, давайте перестанем верить этим мифам. Что значит: «они не ходят в музеи?» Может, они не ходят в те музеи, куда не хотят ходить? А вы просто не предложили им какие-то выставки или иные способы того, чтобы им стало интересно?

Кроме того, чтобы перестать верить в эти россказни, надо, конечно, продолжать создавать культурные практики, соответствующие современности. У нас очень хорошо с символическими образцами, но плохо с культурными практиками, которые связаны с живым современным человеком. Мы по-прежнему верим, что существует какая-то монолитная культурная политика. Не существует. Сейчас в одно и то же время работает множество культурных политик. Они конкурируют друг с другом, и могут быть даже консервативны.

Вот если взять пермскую культурную революцию. Мне нравится то, что было задумано, но там было несколько ошибок. Вот мы сегодня были в хранилище пермской деревянной скульптуры, и если бы тогда начали бы работать с этим материалом, то всё бы пошло по-другому. Был бы тот же эффект, когда модерн вдруг открыл иконы. Именно модерн открыл иконопись миру, а не церковь и не академические живописцы XIX века. Так и постмодерн мог открыть миру деревянную скульптуру как художественный бренд мирового масштаба. Если бы в Перми начали создание небольшого, а может, и большого музея для пермской деревянной скульптуры, или хотя бы разработку его проекта, то всё тут было бы иначе.

Ещё чтобы успешно работал авангардный проект, он должен включать в себя, как составную часть, консервативное, оппозиционное по отношению к нему ответвление. Был у вас такой писатель с вредным характером — Алексей Иванов: почему не дали, не попросили, не уговорили, не договорились с ним об этом консервативном ответвлении?

Он предлагал здесь свои проекты, но его тогда не слушали.

— Я просто не знаю деталей. Я знаю историю в целом. Повторю — я сторонник авангардных практик, но они не работают, если вы не придумали, как включить в них консервативное содержание. Так работает культура. Она создаётся консерваторами, потом приходят прогрессисты и разворачивают культуру в другую строну. Потом опять приходят консерваторы. И это ветвистое движение культуры тем и ценно, что оно для всех и обо всём. И русская культура в особенности. Она всеохватна и стоит на полюсах. И авангард, и иконопись — всё своё, незаёмное. От «Троицы» до «Чёрного квадрата», от Чайковского до Шнитке, от Толстого до Хлебникова и далее везде. Но то, что потом началось в Перми, было безумием, потому что вместо того, чтобы развернуть культурный проект в несколько иную сторону, его просто обрубили. Не затаптывайте там, где уже пошёл родник, а то получите болото. У вас в Перми была совершена вот такая очередная двойная ошибка: неучёт имеющегося смысла и пресечение смысла после того, как культурный проект закончился.

Скорее, его закончили.

— Но шанс был. И мне кажется, что этот шанс для всей России был невероятно важен, потому что отрабатывался сценарий методом проб и ошибок. В этом отношении у меня меньше претензий к команде культурного проекта, потому что они не знали как. Это был эксперимент, и в итоге какие-то вещи потом отмотали назад, изменили. А те, кто пресекал проект, знали и видели, что работает и что не работает, и, тем не менее, сделали то, что сделали.

То есть спасение в разнообразии?

— В разнообразии и в поддержке разных инициатив. И в сдержанном оптимизме, который заключается в том, что если завтра сверху не долбанёт, то всё нормально. Да, драматично, да, тяжело, но в общем, скорее, всё нормально. Да, у людей в головах может быть пустота, но точно не те гадости, которые в эти головы пытаются закачать.

***

Читайте также: интервью с литературным критиком Галиной Юзефович.

О проектеРеклама
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС77-64494 от 31.12.2015 года.
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций.
Учредитель ЗАО "Проектное финансирование"
18+

Программирование - Веб Медведь