X

Citizen: скоро

6 мая, 8:00
7 мая, 11:00
13 мая, 12:00
18 мая, 14:00
19 мая, 11:00
20 мая, 7:00
22 мая, 17:00

Игорь Корольков: Журналистам дали понять, как себя вести — они себя так и ведут

Фото: Тимур Абасов

То, как чиновники и журналисты общаются друг с другом, всё больше походит на советское время. Такой вывод можно сделать после беседы с российским расследователем Игорем Корольковым. Он начал работать в федеральных (тогда — центральных) СМИ в восьмидесятых годах двадцатого века. Его рассказ о журналистской «кухне» тридцатилетней давности на удивление точно описывает жизнь нынешних редакций. Тогда и сейчас есть «граница допустимого». Только движется она в разные стороны.

Корольков приехал в Пермь прочитать лекцию в школе журналистов-расследователей «Точка доступа». Мы поговорили с ним и на занятиях, и после них.

«Комсомолка»: Народ собрался молодой, резвый

На лекции в школе «Точка доступа» вы много говорили об изданиях, в которых раньше работали: «Комсомольская правда», «Известия», «Московские новости» и другие. Каких-то из них уже нет. Те, что остались, стали другими. Чувствуете ностальгию?

— Да. То, что сегодня печатают многие газеты, разочаровывает. Поверхностность, недобросовестность, лживость стали, к сожалению, очень частыми. Поэтому чувство ностальгии со временем лишь усиливается.

Какая тогда была атмосфера внутри редакций?

— Возьмём, например, «Комсомольскую правду», я трудился там в 1980-х. Мы называли редакцию «этажом»: она находилась на шестом этаже большого здания, и вот за ней закрепилось это слово. «Куда едешь?» — «На этаж». Поехал в командировку — «С этажа». «Комсомолка» была неким мерилом нравственности. Рассказывала об очень интересных людях, кого-то брала под защиту. Раскапывала истории, в том числе криминальные. Был очень высокий уровень требований к качеству текстов.

Работали на совесть.

— Старались. Народ собрался молодой, резвый. Все амбициозные, рвутся в командировки, чтобы привезти интересные репортажи. На это настраивала как раз атмосфера. Когда я там работал, был очень хороший редактор — Геннадий Николаевич Селезнёв. Это будущий спикер Государственной думы России.

Он не любил интриг. Вызовут его в ЦК комсомола за какие-то вещи ругать — он принимает удар на себя. Не переносил истерику и скандалы на коллектив. В нём всё и гасло, а мы продолжали работать.

Фото: Тимур Абасов

А за что, например, могли ругать?

— Скажем, что-то написали — ЦК считает это идеологически вредным. Находили всякие зацепки. Но Селезнёв понимал, что это текущая работа.

Цензуру ещё не отменили, но началась оттепель, когда можно было больше и больше. Каждый раз выбирали черту допустимости, и планка поднималась с каждым днём всё выше.

1:0 не в пользу пропаганды

Например?

— 1987 год. Меня вызывает заместитель главного редактора, знакомит с человеком высокого роста, худым, лысым. Оказалось, это полковник КГБ. Говорит, что «Комсомолка» породила одно общественное движение: «Мы бы хотели с вашей помощью его прикрыть». А тогда то и дело возникали самые разные неформальные течения. Разные клубы, ассоциации, группы. Люди начали чувствовать себя раскованнее. Уже могли спорить, критиковать. Авторитеты зашатались.

Дело в том, что газета перепечатала письмо парня из Оренбурга — Александра Морозова. Он написал: «Друзья, кому интересно, кому дороги интересы Родины, кто хочет участвовать в перестройке, помочь окрепнуть стране, — такие хорошие слова сказал. — Предлагаю откликнуться. Давайте общаться». Очень много людей ответили. Так появился заочный социально-политический клуб, там стали ругать Маркса, Энгельса, Ленина. За всё это даже в то время могли привлечь.

Полковник протягивает мне папку с письмами. А это — доносы на Морозова. Их прислали те, с кем он переписывался. И я должен был подготовить статью, после которой начали бы погром всех независимых движений. Очень плохая задача. Говорю, не буду писать, пока с ним, Морозовым, не увижусь. Полковник: «Ну, что ж, мне нравится ваш подход. Я поеду с вами». И вдвоём отправились в Оренбург.

Фото: Тимур Абасов

На самом деле вы тянули время?

— Я и не знал, о чём писать, и тянул время. Априори решил, что ругать движение Морозова не стану. Тем более, что с Сашей я был абсолютно согласен. Так и сказал человеку из КГБ: «Вы знаете, а я согласен с его работами». «Но законы никто не отменял», — ответил он.

Я подумал, что мог бы вообще отказаться от этого дела. Но тогда вместо меня статью поручили бы Лене Лосото. Это была журналист в отделе пропаганды, писала такие партийные статьи, абсолютно пропагандистские. Она, думаю, всех «перестреляет». Такая женщина в красной косынке с «Маузером» на боку. Пользы от этого было бы меньше. Поэтому, решил, буду тянуть как можно дольше. Искать аргументы в защиту ребят. Мол, хотите, чтобы молодёжь была политически активна — вот, пожалуйста!

Съездили не только в Оренбург — ещё в Таганрог. Там у клуба Александра Морозова проходила первая очная встреча. В местный радиотехнический институт ребят не пустили, даже на ступеньки. Благо лето — каждое утро собирались на скамейках эстрады. Там и дискутировали. Интересная ситуация: приходим с обеда — а лавочки через одну покрашены. Только потом понял: имя, которое назвал один из участников во время знакомства, я уже где-то видел. А именно — на конверте письма с доносом, который показал мне при первой встрече полковник КГБ.

Кстати, благодаря моему товарищу из госбезопасности в Таганроге никого не арестовали, хотя местный комсомол очень этого хотел. Полковник был при погонах, но понимал, что время другое. Не был агрессивен. По долгу службы читал и Солженицына, и многих других — думаю, это сыграло роль.

Чем всё закончилось?

— Я написал большую статью, она называлась «Понять и действовать». Вся — в поддержку неформального движения. Встречаемся, товарищ из КГБ с постным видом протягивает мне текст: «Ну что, Игорь Викторович, эту статью печатать нельзя. Это совершенно противоречит тому, что было задумано». Спрашиваю: «А лично вы как считаете?» — «А лично я считаю, что печатать надо». Пересказал этот диалог Селезнёву (редактору — Прим. ред.). А до этого офицер ещё посоветовал показать материал в ЦК комсомола. Видимо, был уверен, что там не дадут добро. Селезнёв возьми да скажи: «А мы никому показывать не будем!». И тут же написал: «В печать».

На следующее утро звонок из комсомола: «Старик, это великолепно! Ты даже не представляешь, какую сделал работу». Оказалось, в комсомоле подумали, что добро на статью дали в КГБ, а в КГБ — что в комсомоле. Когда всё выяснилось, Селезнёву, конечно, вклеили. Но серьёзных последствий так и не было. А планку возможного мы резко подняли.

Фото: Тимур Абасов

Теракт, которого могло не быть

После советского времени всё изменилось. Издания получили свободу, с которой в той или иной степени жили до нулевых годов. В федеральных СМИ встречались разные точки зрения, разные интонации. Так было во время выборов, при трагических событиях: чеченских войнах, после гибели подлодки «Курск», многочисленных терактов...

— Да, свободы было больше, чем сейчас. Вот например, после взрыва в московском метро в феврале 2004 года к нам — а я тогда работал в «Московских новостях» — обратился бывший сотрудник спецслужб. Назвать имя и должность он отказался. При этом рассказал об очень важных вещах. Якобы агенты Главного управления по борьбе с организованной преступностью (ГУБОП) ещё за две недели до происшествия о нём предупредили. Передали, что в Москву с юга отправилась группа террористов. В сообщении говорилось о планах преступников и даже назывался адрес в столице, где они должны остановиться.

По словам анонима, донесение попало на стол заместителю начальника управления Евгению Семенченко. А тот сказал «не будем беспокоить москвичей» и убрал документы под сукно.

После взрыва в поезде на перегоне между станциями «Автозаводская» и «Павелецкая», напомню, погиб 41 человек. Только вдумайтесь: сработала агентура, появилась нужная информация — и при всём при этом не смогли предотвратить теракт. Значит, что взрывы будут и дальше, раз система не работает?

И не сказать об этом нельзя, и как сказать, непонятно...

— С одной стороны, материал об этом публиковать мы должны. Потому что речь об общественном интересе: люди должны знать, как их защищает государство. С другой стороны, нельзя подставить источник. Да и нет никаких подтверждений его слов. Может, это вообще наживка: кто-то хотел, чтобы мы выставили себя в плохом свете, выдав неправду.

К счастью, у меня были источники в правоохранительных органах. Они проверили информацию незнакомца. И его слова оказались правдой. Другие сотрудники ГУБОПа знали о случившемся — из-за этого в ведомстве разгорался внутренний скандал. Тогда мы решились на публикацию. При этом, когда делал материал, я выбирал особую интонацию: если что, никто бы не подтвердил наши факты. Ни тот, кто о них рассказал, ни источник в органах.

Фото: Тимур Абасов

«В Одессе стало скучно»

Со стороны могло показаться, что постепенно свободы становилось всё меньше и меньше. Рассказывая о каком-то громком событии, разные СМИ всё чаще оказывались единодушны.

— Так и было. Например, в 2013 году стало известно о смерти Бориса Березовского (известный предприниматель — Прим. ред.), и российские журналисты с самого начала стали очень много о ней говорить. При этом СМИ почти не подвергали сомнению, что речь идёт о самоубийстве. Сообщали, что тело нашёл охранник в доме в Лондоне. Березовский лежал на полу с шарфом на шее, им он якобы себя и задушил.

Тут же рассказывали, что последнее время бизнесмен находился в жуткой депрессии. Причины её — вроде как сложные взаимоотношения с бывшими жёнами, которые отсудили у него большие деньги, неудачный суд с Абрамовичем. Мы узнали о письме, которое Березовский якобы написал Путину. В нём каялся, сожалел, что оказался по другую сторону. Говорил, что очень хочет вернуться на родину.

А в прошлом году бывший начальник службы безопасности бизнесмена Сергей Соколов заявил, что ни в какой депрессии Березовский не был. Соколов предположил, что олигарха убили, причём сделали это британские спецслужбы. А ведь о том, что дело не в депрессии, сразу же заговорили многие друзья предпринимателя. Они настаивали, что её не было.

Как видим, здесь много странностей и нестыковок. Со временем их не становится меньше. Если так много говорит не в пользу версии о самоубийстве, почему изначально настаивали именно на ней? Эта история еще ждёт своего расследователя.

Фото: Тимур Абасов

А как можно добиться такого журналистского единодушия?

— К нему шли очень постепенно, кто-то мог и вовсе не замечать перемены.

После войны в Грузии в 2008 году Владимир Путин, тогда премьер-министр, провёл встречу с журналистами. Созвали редакторов главных СМИ страны, в том числе Алексея Венедиктова (из «Эха Москвы» — Прим. ред.). Говорили-говорили — всё как обычно. Казалось бы, ради чего? А Путин среди прочего раскритиковал Венедиктова за то, что тот дал в эфире слово неудобным спикерам. Как вы думаете, какие выводы сделали руководители других изданий?..

Ощутимо закручивать гайки стали в 2010-11 годах. До этого ещё были издания, которые могли печатать разные материалы: «Московские новости», «Совершенно секретно». А тогда их становилось всё меньше. Одни исчезли, в других сменились редакторы. Новые руководители стали «строже». Сняли один материал, серьёзно поправили другой — все в редакции в следующий раз уже стараются соответствовать новым границам.

Я перестал активно заниматься расследованиями в том числе потому, что редакций, которые могли бы их опубликовать, стало гораздо меньше.

Фото: Тимур Абасов

Журналисты приняли новые правила?

— Многие — да. Даже те сотрудники «Комсомольской правды», с которыми я работал, сейчас печатают «нужные» материалы. Их тексты соответствуют сегодняшним требованиям.

При всех проблемах в девяностые тогда были большие ожидания. Но надежды не оправдались. Журналистам дали понять, как себя вести — они так и ведут.

Всё как у Паустовского. Он рассказывал о жизни в Одессе. О людях, забавных, интересных, сочных историях из их жизни. Доходит до описания большевистского переворота: «Жить стало строже, в Одессе стало скучно». Увы, эта фраза соответствует и нашему времени.

***