X

Новости

Сегодня
Вчера
2 дня назад
14 августа 2019

«Мы проживаем закат просвещения»: интервью с основателем Ad Marginem Александром Ивановым

В июне проект «Лекторий ЦГК» закрыл очередной сезон: последним событием этой части цикла стала лекция Александра Иванова, основателя и бессменного главреда культового независимого издательства Ad Marginem. Лекция, с которой Иванов выступил перед пермяками, называлась «Книга в эпоху музейного бума» и была посвящена специфическому взгляду лектора на книжную индустрию и на то, что она представляет собой в 2019 году. Мы попросили Александра расшифровать некоторые тезисы его выступления, а заодно объяснить, что такое пост-просвещение и почему русский роман, к которому мы привыкли, сегодня пишется на каких угодно языках, кроме русского.

Лекция, которую вы прочли в Перми, называлась «Книга в эпоху музейного бума» — тема, на первый взгляд, не самая очевидная. Почему она стала предметом вашего интереса и о каком музейном буме идёт речь?

— Мы уже семь лет работаем с музеем «Гараж» — делаем совместную издательскую программу — и потому сильно инкорпорированы в разные истории, связанные с музеями и современным искусством. Мы работаем с тем, что представляет собой современный музей как образовательная, просветительская, кураторская институция. И в последние годы мы издавали много литературы, касающейся новой интеллектуальной функции музея — музея как места, где проходит работа по просвещению, по формированию современного кураторского дискурса. В этом смысле мне было интересно поговорить об этой территории с точки зрения издателя, потому что вокруг музея формируется новый тип интеллектуализма, который, на мой взгляд, представляет собой оригинальный синтез практик — от гуманитарных до экономических или экологических. И куратор тут выступает этаким интеллектуальным ди-джеем, который формирует из разных треков особую среду, завязанную не только на выставленных объектах. Эта среда формируется за счёт того, что современное искусство балансирует между автономией (территорией собственно искусства) и гетерономией (территорией политики, экологии и гуманитарного знания, не принадлежащие искусству как таковому). Об этом я и пытался говорить. Правда, в итоге я скорее говорил о своих впечатлениях и о том, как выглядит этот музейный бум сегодня.

Александр Иванов Фото: theoryandpractice.ru

Отлично, пусть это будет разговор о впечатлениях — хорошо, если бы вы коротко обрисовали их.

— Книга — это медиум, который сегодня соединяется с другими практиками, и в том числе с современным искусством. Роль книги в этом соединении совпадает с тем, что сегодня называется «эмоциональной экономикой». Книга за счёт своей физичности является объектом, который концентрирует на себе гораздо более эмоциональные, аффективные, телесные реакции, чем книга в виде файла или на электронном носителе. И она является союзником современного искусства, которое тоже работает в зоне эмоционального и аффективного отношения к миру. И, несмотря на все прогнозы, которые звучали последние 20 лет, период бумажной книги не кончается, она не просто продолжает существовать, а становится предметом дополнительного интереса. Это выглядит по-разному. Иногда просто как аффективная привязка к различного рода компонентам — иногда даже дизайнерским, будь то макет, переплёт или иллюстрации. Это сейчас невероятно важно, ведь мы живём в мире технических совершенств и глобального дизайнирования всего. Книга в этом смысле не является исключением. Эмоциональность физической книги участвует в новой экономике и тесно приближается к задачам, которое решает современное искусство.

Я пытаюсь понять уровень обобщения: всё сказанное точно справедливо для тех книг, которые вы издаёте вместе с Гаражом, но ведь в анонсе лекции вы говорите об изменении роли «современной книги» как таковой — не слишком ли это смело в этом контексте?

— Возьмём классическую концепцию модерна, когда было установлено принципиальное различие между миром чувственным, эмпирическим и миром законов и правил. Это различие сегодня ставится под вопрос на разных уровнях. Как и различие между внешним и внутренним законом, вежду природой и культурой. В книге Бруно Латура «Нового времени не было» прямо говорится, что мы никогда не жили во времена модерна, когда эти оппозиции распространяли бы своё влияние на все практики. Мы не жили в таком мире и не живём в нём сейчас. И эта ситуация как раз характерна для просвещения. Один из моих любимых примеров описан в собрании дневников Пришвина в пятнадцати, кажется, томах, которые я читаю с огромным удовольствием. В одном из дневников он едет на поезде из Москвы в Сергиев Посад, и его попутчик говорит, что нынешняя власть пытается просветить людей, и что он очень боится этого просвещения — ведь оно будет означать, что всё, находящееся внутри него, станет видно насквозь. Для него просвещение — это такое выворачивание всего внутреннего вовне, отсутствие всяких скрытых личностных территорий. В этом смысле он точно попадает в суть просвещения как света разума, пронизывающего все тёмные стороны жизни и ликвидирующего всё, связанное с любыми аспектами темноты. И этот процесс воспринимается как угроза. И в этом отношении просвещение является тем, что составляло сильную мифологическую доминанту на протяжении последних двух веков. И уже почти 30 лет мы проживаем период заката просвещения в той модели, в какой оно существовало. Но это не значит, что мы перестали получать знания, образовываться. Мы по-прежнему находимся в этом процесс самовыстраивания, просто он выглядит по-другому. И искусство и современная книга подчёркивают инаковость этого процесса — назовём его пост-просвещением.

В чём же всё-таки «инаковость» и что вы в принципе понимаете под «пост-просвещением»?

— Сегодняшнее пост-просвещение — это скорее просвещение через стиль и форму, через формальные аспекты, а не через этот всепроникающий внутренний свет разума. Сегодня через интонацию, форму, элементы эмоционального плана мы получаем не меньше, а даже больше энергии для самосозидания, чем раньше, когда это было связано с определённым типом «света разума». У Вебера была концепция расколдовывания мира, которую он связывал с прогрессом и просвещением. Это не значит, что мы возвращаемся к колдовским магическим практикам, но в каком-то смысле мы возвращаемся к тому миру, который всегда существовал и в котором мы не делали различий межу оппозициями. Ведь они мало того, что ничего не объясняют — они ещё и мешают увидеть нам мир во всём его многообразии.

Малая часть книг, выпущенных в рамках совместной программы Фото: artnagrada.ru/PaintArt/garagetext.html

Возвращаясь к издательской программе с «Гаражом»: идея о ней возникла вслед за этими размышлениями об изменении роли книги, или же вы занялись этим проектом в том числе потому, что в остальных сферах книгоиздания сегодня гораздо меньше смысла? Вы ведь, если я не ошибаюсь, довольно холодны к современной русской художественной литературе, которую в 2013 году в одном из интервью называли чуть ли не «бутафорией».

— Это было довольно резкое суждение в определённом полемическом контексте. Я пытался высказаться в том смысле, что я выступаю не против литературы, а против того типа беллетризма, который восторжествовал на нашей литературной сцене в десятые годы. А это такая беллетристика, связанная с определённым позднесоветским каноном, где происходит, скорее, какое-то идеологическое выстраивание контекста. Контекста в смысле мира героев, отношений и характеров, который, как мне кажется, продолжает линию советского ресентимента. Это такая, я бы сказал, злопамятность. Разные виды злопамятности, напоминания о негативных утратах очень сильно завоевали территорию беллетристики. Это может быть рефлексия, связанная со страданиями ХХ века, когда у народа что-то отобрали, например, не вернули и так далее. Эта идеологическая матрица кажется мне крайне неперспективной, и она, на мой взгляд, уводит нас в сторону от того, что могла бы делать хорошая литература. А она могла бы работать с читателем на каком-то уровне эмоциональных техник и практик, которые формировали бы расширение опыта, интеллектуального знания. Кажется, Уэльбек сказал, что современный роман — это универсальная конструкция, где есть всё: наука, философия, религия, художественные практики. И я уверен, что русский роман сегодня пишется не на русском языке. Классический роман, как он существовал в XIX веке, или модернистской роман от Белого до Платонова — сейчас подобные вещи существуют не на русском языке. Продолжение русской романной экспериментальной истории сегодня создаётся на английском, турецком, французском, но не на русском. А русский язык остаётся оккупирован ил воспроизведением советского беллетристического канона, или зависимостью от современных западных литературных техник. Хотя второе может быть даже интересным, как в случае Пелевина или Сорокина. А в целом современная русская проза меня за редкими исключениями разочаровывает. Я не навязываю это мнение, хотя я считаю, что русском писателю сегодня не хватает кругозора, в том числе интеллектуального. Я вспоминаю наш золотой век, когда писатель был наделён функцией интеллектуала — как Фет, который переводил Шопенгауэра и обменивался образцами перевода со Львом Толстым, а Толстой давал ему свои рекомендации. Такое трудно представить сегодня (за редким исключением типа Михаила Шишкина). Писатель сегодня переформатирован под беллетристическое мастерство. Хотя меня можно поправить, не буду спорить.

Вы нашли выход из этой ситуации, сосредоточившись на издании книг, о которых мы говорили выше — тех, что становятся медиумами на границе современного искусства. Но ведь это не единственный возможный путь. Вы наверняка следите за тем, как живут и какую политику выбирают другие независимые издательства — можете поделиться своими впечатлениями? В особенности интересно, что происходит за пределами столиц. В Перми, например, есть HylePress, и это, наверное, самый характерный образец.

— HylePress — это уже всероссийская знаменитость. Я очень рад, что у них так всё вышло, они заняли свою нишу, они едва ли не единственные проводники нового спекулятивного реализма в России — это интересная ветвь современной философии, честь им и хвала, что они всё это издают. Я понимаю, какие сложности и неразрешимости их ожидают: всё-таки очень важно, чтобы книги не замыкались сами на себя, чтобы не было ощущения этакой катакомбной библиотеки, с одной стороны. С другой стороны, на западе спекулятивный реализм не является доминирующим течением, в нём есть момент криптосуществования, это во многом такое тайное альтернативное знание, что не снимает интереса к нему. Это весома маргинальная, но интересная территория, где происходит много интересного.

Если не сосредотачиваться на этой специфической истории — какие ещё любопытные и значимые примеры существуют в регионах?

— Я регулярно бываю на книжном фестивале на Красной площади, и там есть стенды краевых издательств, которые представлены, в основном, довольно старомодной краеведческой литературой, часто религиозной. И это как-то мало пересекается со столичными издательскими планами. Но я могу назвать несколько издательств, которые даже на основе краеведения делают интересные вещи — например, издательство «Рубеж» из Владивостока, которое издаёт архивные материалы, связанные с историей края, дневники, исторические исследования и художественную литературу начала прошлого века. Ещё, например, «Кабинетный учёный» или «Татлин» из Екатеринбурга — интересные издательства, у которых есть своё лицо. К счастью, у нас и правда есть интересные издательства, которые делаются на личностном уровне без серьёзной институционализации — два или три человека, собравшись вместе, вполне способны делать интересные издательские проекты.

О проектеРеклама
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС77-64494 от 31.12.2015 года.
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций.
Учредитель ЗАО "Проектное финансирование"
18+