X

Новости

Сегодня
Вчера
2 дня назад
19 октября 2019
18 октября 2019
Фото: Диана Корсакова

Как моногамия развивает мозг и другие интересные научные открытия. Интервью с Асей Казанцевой

В августе в Перми побывала Ася Казанцева. Она выступила с двумя лекциями: «Как мозг принимает решения» и «Мозг и влюблённость». Ася — журналист, популяризатор науки. За публицистическую книгу «Кто бы мог подумать! Как мозг заставляет нас делать глупости» получила премию «Просветитель». Она автор книг «В интернете кто-то неправ» и «Мозг материален».

В одном из своих интервью вы отмечали сверхспециализацию в научном сообществе. Насколько это усложняет миссию научного популяризатора? Нужна ли наука «о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления», как определяли философию в бывшем СССР? Если нужна, то какое значение она имеет?

— Сегодня наука действительно оказалась в очень интересной ситуации, потому что человечество как команда знает невероятно много. У нас около 6 млн учёных, которые выпускают в год около 2 млн научных статей. Из-за этого возникает проблема: люди совершенно не в курсе, что происходит у соседей — у специалистов в смежных областях. Исследователи в XVIII или XIX веке, Ломоносов или Менделеев, могли быть энциклопедически образованными. Одновременно могли ориентироваться и в химии, и в минералогии, и в геологии, и во всех других областях. Сейчас это невозможно. Современный учёный не может ориентироваться даже во всей химии. Он может ориентироваться, например, в производстве полимеров определённого вида, и уже не знает, как производят другие полимеры. То есть знаний настолько много, что каждый человек «закапывается» в очень узкую сферу. Это порождает большие проблемы с тем, что у нас так много знания, что мы не можем его обработать.

На границе между научными областями могут и должны появляться важные открытия. Но это происходит реже, чем могло бы, потому что исследователям, в ходе их ограниченной человеческой жизни, сложно овладеть на профессиональном уровне широким спектром научных проблем. Важные взаимосвязи между дисциплинами могут просто оставаться незамеченными. Научное сообщество осознает эту проблему, работает над её решением. Пример успешного синтеза — это когнитивные науки. В последние 30-40 лет экспериментальные психологи и нейробиологи осознали, что им важно работать вместе, и такой подход действительно порождает качественно новое понимание работы человеческого мозга и психики. Следующая задача, очень актуальная сейчас — находить точки соприкосновения между тем, что наоткрывали нейробиологи и экспериментальные психологи, и тем, что знают гуманитарные ученые. Скажем, социологи. Специалисты по обществознанию. Очевидно, что там есть точки соприкосновения, и экспериментальная психология может многое добавить к пониманию социологии. Очень активно происходит слияние психологии и экономики, многие Нобелевские премии по экономике сейчас получают именно экспериментальные психологи.

В этом смысле, как ни странно, теоретически могут быть полезны популяризаторы и их популярные книги. В то время как профессиональный ученый зарывается глубоко в какую-то узкую область, популяризатор науки работает с более широким спектром знания, хотя и на менее глубоком уровне погружения. Поэтому исследователи, читающие популярные книги о смежных научных областях, могут впервые узнавать оттуда о каких-то новых открытиях, а впоследствии читать о них уже более серьезные обзоры и генерировать новые идеи для собственных исследований.

Ася Казанцева Фото: Диана Корсакова

Впервые эта идея пришла мне в голову, когда во время выпускного вечера в своей магистратуре по когнитивным наукам я проводила викторину для преподавателей. И обнаружила, что эти люди, серьезные ученые, часто действительно не помнят каких-то базовых вещей, которые нам, студентам, преподавали их коллеги в соседней аудитории. Скажем, для молекулярных нейробиологов очень важны NMDA-рецепторы, «детекторы совпадений» в нервной системе, а их коллеги, работающие с мозгом человека на макроуровне, исследующие его с помощью магнитно-резонансной томографии, вообще не помнят, кто такие NMDA-рецепторы. Слышали про них когда-то в институте, а может быть, даже и не слышали, если получали образование давно, и почему-то ни разу не обратили на них внимание, когда читали обзоры. Понятно, почему так происходит: на всё не хватает времени. Любая наука развивается слишком быстро. Человек вынужден целыми днями следить только за исследованиями в собственной узкой области.

Можно ли как-то решить эту проблему?

— Идеального решения нет, но есть попытки сгладить ситуацию. Надо как-то изменять систему образования. Например, на Западе есть концепция sabbatical year. Учёному предоставляется возможность на год уйти в творческий отпуск, не заниматься своими основными исследованиями и преподаванием, а погрузиться в какую-то смежную тему, сменить контекст. И действительно, если посмотреть на биографии многих видных ученых, нобелевских лауреатов, то видно, что они использовали эту возможность и она приводила к новым прорывам. Это шанс выйти из привычной парадигмы и увидеть что-то новое, что находится на границе.

Сейчас в науке действительно есть проблема с тем, что многие потенциальные открытия буквально лежат на поверхности, но ни у кого не доходят руки. Науке известно настолько много вещей, что возникает дефицит людей, способных их упорядочить, структурировать, предложить новые теории.

Ася Казанцева Фото: Диана Корсакова

Насколько функция популяризаторов, их просветительская роль способна менять общество и двигать его вперёд, способствовать социальным преобразованиям?

— Я действительно бенефициар этой истории про избыток знания. Люди тонут в океане информации, и это порождает спрос на ретрансляторов, переводчиков, на людей, которые снимают сливки, выбирают самое простое и интересное, рассказывают об этом, чтобы все не так мучительно чувствовали себя выкинутыми на обочину прогресса. Но, разумеется, у меня нет амбициозных задач: спасти всё человечество и просветить его. Мне кажется, оно само без меня разберётся, как ему спасаться и просвещаться.

Мне кажется, что главная цель моей работы — это обогащение среды. Я очень редко выступаю в Москве, стараюсь много ездить по другим городам, особенно туда, где научно-популярных мероприятий происходит мало. Людям важно, чтобы у них была возможность куда пойти вечером. Они могут пойти на концерт, в музей, театр или на научно-популярную лекцию. Хотелось бы, чтобы это было естественным и привычным времяпровождением.

С одной стороны, мои лекции могут повысить личную безопасность, потому что вы узнаёте о каких-то медицинских вещах и принимаете более грамотные медицинские решения. Или это может повысить вашу рабочую эффективность и продуктивность. Если вы узнали что-то о том, как работает мозг и начали применять это в принятии собственных решений.

Можно считать, что популяризаторы способствуют каким-то социальным изменениям. Допустим, меньшей приверженности людей лженауке, их лучшей осведомлённости о медицинских технологиях, меньшей стигматизации ВИЧ-позитивных людей и тому, чтобы люди меньше доверяли ВИЧ-диссидентам. Но проблема в том, что это невозможно измерить, потому что существует много разных влияний одновременно. Если мы даже видим, что снижаются продажи гомеопатии, а они правда сейчас снижаются, возможно, в это внесли какой-то вклад популяризаторы, которые рассказывали, что гомеопатия — это не настоящая медицина, и она работает так же, как плацебо. Но, с другой стороны, точно какой-то вклад в это внёс и экономический кризис: у людей стало банально меньше свободных денег и они не хотят их тратить на те лекарства, которые не работают. Ну и ещё что-то могло внести свой вклад. Это очень сложно количественно измерить.

Ася Казанцева Фото: Диана Корсакова

Потребление научно-популярной литературы или посещение лекций может повысить личную безопасность, потому что вы узнаёте о каких-то медицинских вещах и принимаете более грамотные медицинские решения. Или это может повысить вашу рабочую эффективность и продуктивность. Если вы узнали что-то о том, как работает мозг и начали применять это в принятии собственных решений. Но мне кажется, люди приходят не поэтому, а потому, что популяризация повышает их коммуникативную ценность. Это набор каких-то баечек, ярких историй про эксперименты, которые можно пересказать девушке на свидании, коллегам около кулера. А поскольку интеллект — это хорошо; поскольку мы, люди, достигли таких больших успехов и построили Пермь благодаря тому, что у нас высокий интеллект, — то хорошо демонстрировать его собеседникам путём пересказывания баечек про науку. Это то, что порождает спрос на популяризаторов, помимо того, что люди не хотят быть растерянными и не хотят чувствовать, что они совсем ничего не понимают о том, что происходит в мире, потому что слишком быстро развивается наука и за ней совсем не уследить.

Вы упомянули про такое явление, как гомеопатия. Можно ли как-то, на ваш взгляд, провести демаркационную линию между научными и ненаучными теориями? Есть какие-то критерии научности и как простому человеку отличить науку от ненауки или лженауки?

— Критерий — результаты экспериментов. В принципе учёные — это люди, которые публикуют научные статьи. Если статья научная, она подразумевает, что вы провели какой-то опыт по существующим и достаточно чётким правилам. Например, у вас была экспериментальная и контрольная группа, которые были примерно одинаковыми во всём, кроме того конкретного воздействия, которое вы исследуете. Вы разбили этих людей на группы случайным образом, вы обработали результаты и посчитали их тоже с помощью общепринятых и утверждённых статистических методов. А потом вы описали всё это в виде научной статьи и отправили в рецензируемый журнал, в котором вашу статью перед публикацией прочитают ваши коллеги, работающие в той же области. Они сделают вывод, адекватна она или нет, насколько разумно вы провели эксперимент и всё посчитали. Если им кажется, что да, всё хорошо, они одобряют статью, она появляется в научном журнале.

При этом единственная статья ещё ничего не говорит о том, как устроен мир. Вы могли случайно получить такие результаты. Часто бывает, что какой-то результат удается получить в единичном эксперименте, а потом не получается воспроизвести на более крупной выборке, и ваше открытие закрывается. Научный мейнстрим формируется на базе систематических обзоров и мета-анализов, то есть на базе работ, в которых обобщаются данные многих экспериментов, проверяющих одни и те же гипотезы.

И вот в случае с гомеопатией уже проведены эксперименты на больших, многотысячных выборках, для множества разных заболеваний. И при обобщении этих данных получается, что при сравнении гомеопатии с настоящими лекарствами последние лечат болезни более эффективно. А при сравнении гомеопатии с плацебо разницы нет. Эти результаты воспроизводятся во многих экспериментах, отражены в крупных обобщающих статьях, и именно поэтому они уже являются научным мейнстримом и попали в Википедию, в рекомендации ВОЗ и других международных организаций.

Такие же процессы происходят в любой другой области, которую исследует наука. После проведения многих исследований формируется научный мейнстрим, и он обычно довольно устойчив. Бывает, что картина представлений о мире переворачивается снова, но на самом деле это происходит не так часто. С тех пор, как появился полноценный научный метод, открытия часто дополняются, расширяются, сужаются и уточняются, но редко совсем принципиально опровергаются.

Ася Казанцева Фото: Диана Корсакова

В прошлом году были примеры с фейковыми статьями в научных журналах. Как можно избежать подобные курьёзы?

— В любой области есть люди, которые работают хорошо и работают плохо. Наука не исключение. В науке всем нужно публиковаться в рецензируемых журналах, и это порождает спрос на плохие рецензируемые журналы, в которых толком никаких рецензий нет, которые притворяются научными журналами, выглядят и крякают как утка, а на самом деле не утка. Поэтому существует наукометрия, чтобы отличать хорошие научные журналы от плохих.

Научное сообщество пытается с этим бороться, в том числе и в России. Раньше в список ВАК, то есть список журналов, публикации в которых учитываются при защите диссертации, входило много изданий, около двух тысяч. Потом этот список резко почистили, оставили только те, у которых была более или менее нормальная репутация. В итоге их осталось около трех сотен. А в целом, чтобы оценить, нормальный журнал или нет, есть такая штука, как импакт-фактор — среднее количество цитирований на каждую статью, которая опубликована в этом журнале. Там работает такое самосбывающееся пророчество, что если у журнала высокий импакт-фактор, то все хотят публиковаться в нём. Поэтому он может позволить себе выбирать и публиковать только самые качественные исследования. Это работает как цикл с обратной положительной связью: журнал публикует такие исследования, от этого его ещё больше цитируют, у него растёт импакт-фактор, в него приходят более качественные исследования. А те, кто делает менее качественные исследования, идут в журналы с более низким импакт-фактором. И обычно статьи в поддержку какой-нибудь лженауки или просто бессмысленные публикуются в журналах очень малоизвестных, которые на самом деле никто не читает.

Обычно считается дурным тоном, когда в научных статьях даются ссылки на публикации более чем пятилетней давности. Как вы относитесь к такой негласной тенденции?

— Не то чтобы это было категорическим требованием. Если какая-то важная для вас мысль наиболее четко сформулирована в статье 2003 года, вы имеете право на нее сослаться. Но в целом, действительно, логично включать в обзор литературы в основном современные источники.

Наука быстро развивается и накапливаются данные многих новых экспериментов. Совсем не обязательно они опровергают то, что было написано 15 лет назад, но в любом случае они дополняют картину. Может быть, и в старой статье все правильно, но современная публикация приводит дополнительные данные, степень обоснованности какого-то феномена оказывается выше. Допустим, исходно явление было изучено на сотне людей, а потом уже на десяти тысячах, и понятно, что лучше ссылаться на исследование, в котором выборка больше. Постоянно выходят систематические обзоры, обобщающие результаты многих экспериментов, и бывает удобнее прочитать один обзор 2019 года, чем все статьи с начала восьмидесятых, которые привели к его появлению.

Многое зависит от области науки, какие-то развиваются более интенсивно, какие-то другие — медленнее. В биологии, и особенно в нейробиологии, требования к новизне статей важны, потому что биология действительно очень быстро развивается. Скажем, точность обработки томографических данных сильно выросла за последние лет 20, и поэтому получается, что то, что показали томографы 20 лет назад, может быть, уже и не воспроизведётся.

Как вы относитесь к философу Карлу Попперу и к его критерию фальсифицируемости?

— К нему все относятся хорошо. Это одна из наиболее базовых вещей при оценке новой идеи или гипотезы, — возможно ли её фальсифицировать, то есть поставить эксперимент, результаты которого потенциально могут эту гипотезу опровергнуть.

А насколько этот критерий научен?

— Это скорее вопрос к философам науки. Можно говорить о том, что если есть какая-то большая теория, то может не быть эксперимента, который может сразу фальсифицировать её всю. Тем не менее, для отдельных аспектов обычно фальсификацию придумать можно. Понятно, что любой универсальный философский принцип к практике применяется где-то хорошо, где-то плохо. Надо смотреть отдельно для каждой конкретной ситуации, но как универсальный подход, — то, что в английском называется rule of thumb, правило пальца, то, как в первом приближении нужно взвешивать гипотезы, — это работает. Когда появляется новая гипотеза, то в первую очередь надо подумать, фальсифицируется ли она, а уже если окажется, что к ней это не применимо — думать, почему, и можем ли мы все еще серьезно к ней относиться, и как её переформулировать так, чтобы можно было все-таки проверять.

Каково ваше отношение к редукции и редукционизму? Есть такое представление, что современные учёные, работающие в определённых предметных областях, например, в биологии, сводят человека исключительно к биологическому виду, не учитывая остальные факторы.

— Честно говоря, я ни разу не видела биологического редукциониста, но слышала очень много сетований социологов о том, что кругом сплошной редукционизм. То есть ни один биолог не говорит, что важны только гены и нейроны, при этом не важно влияние общества. Таких биологов нет, это какая-то фантастическая пугалка. Как детей пугают Бабой-Ягой, точно также социологи пугают друг друга тем, что где-то есть биологи-редукционисты, но кто эти биологи и где они? Разумеется, биологи признают, что человеческая высшая нервная деятельность позволяет развивать речь, формировать сложные отношения с социумом, находиться под его влиянием. Другой вопрос, что биологи, конечно, говорят, что в основе нашего поведения лежит биология, в мозге есть нейронные контуры, за счёт активности которых реализуется поведение. Но это не редукционизм, это природа так устроена, что мы думаем мозгом. Если называть это редукционизмом, то это проблема тех, кто это так называет.

Ася Казанцева Фото: Диана Корсакова

Вы, наверное, знакомы с работами нейробиолога Константина Анохина. В своих выступлениях он говорит о связи философии и науки, а также о том, что мозг и процессы мышления — это не тождественные вещи, а всё гораздо сложнее. Насколько вам близки эти идеи?

— У меня, честно говоря, нет никакого мнения по поводу философии. С одной стороны, я вряд ли могу полностью согласиться с Александром Панчиным, который любит наезжать на философию и говорить, что она не нужна вообще. С другой стороны, мне также не близки и не понятны аргументы тех, кто пытается с ним полемизировать, потому что мне кажется, что они уходят в ужасно абстрактные материи, не имеющие отношения к реальности. То есть у меня просто нет мнения. Я думаю, что философия очень большая, в ней есть какие-то области, которые имеют отношение к науке — этика, например. Когда планируют биологические эксперименты на людях, хорошо бы обдумывать их, в том числе и с точки зрения этики. А есть такие области философии, которые, скорее всего, не имеют отношения к экспериментальной науке.

Я наблюдала как-то раз дискуссию в МГУ между эволюционными биологами и философами. По ней было хорошо видно, что философы, к сожалению, ничего не знают про биологию. Биологи, наверное, тоже ничего не знают про философию, но они хотя бы туда не лезут, а философы допускают грубейшие ошибки в своих трактовках эволюции или нейробиологии, демонстрируют отсутствие самых базовых знаний, при этом претендуют на то, чтобы создать универсальную теорию всего. Я не говорю, что все философы такие, я просто говорю, что мне доводилось наблюдать такие случаи и, наверное, это та причина, по которой ряд биологов относится сразу ко всем философам с неодобрением. Это универсальная человеческая проблема, типичная ловушка мышления: склонность делать выводы на основе заведомо недостаточных данных. Встретить одного философа-дурака и решить, что все философы — дураки.

В статье «5 научных фактов про любовь» вы писали: «американский эволюционный психолог Джеффри Миллер уверен: самая главная причина того, что люди отрастили себе такой прекрасный высокоразвитый мозг, — это вовсе не орудийная деятельность, не охота и собирательство, не война с сородичами, не защита от хищников. Умная голова нужна нам в первую очередь для того, чтобы привлекать сексуальных партнеров». Вы разделяете такое мнение сейчас?

— Понятно, что на эволюцию мозга человека влияло много факторов, но целый ряд эволюционных психологов, не только Джеффри Миллер, полагают, что отношения в социуме, и в том числе семейные и романтические отношения, были ключевым двигателем этого процесса. Эволюционная выгода от любви очевидна: формирование устойчивой родительской пары резко повышает вероятность выживания детенышей. В то же время, любовь действительно требует развитого интеллекта.

Известный антрополог Робин Данбар проводил исследования на разных видах животных и показал, что более развитый мозг можно встретить именно у моногамных видов. Быть моногамным сложнее, чем полигамным. Если ты полигамный, это не требует формирования близких отношений: вы спарились — и пошли по своим делам. А если моногамный, и вы совместно выращиваете детёнышей, то вы должны гораздо больше учитывать интересы друг друга. Данбар приводит в пример моногамных антилоп: одна антилопа кормится, а другая смотрит, нет ли врагов. А потом они должны поменяться. Им приходится гораздо больше думать друг о друге, и эволюционное преимущество получают те, кто способен к такому планированию. К тому же моногамия способствует более стабильным социальным связям в сообществе в целом. Создает лучшие условия для того, чтобы формировать более стабильные отношения и с другими членами социума — братьями, родителями и прочее. Это всё прокачивает мозг — необходимость помнить, кто тебе друг, а кто враг.

У меня есть лекция про любовь, и я там рассказываю про исследования новозеландского антрополога Гарта Флетчера. Он очень подробно обосновывает, каким образом любовь и эволюция мозга связаны друг с другом. Среди прочего, наличие у детеныша двух родителей предоставляет саму возможность позволить себе длительное детство, необходимое для развития мозга, и получить достаточно питательных веществ, чтобы этот мозг вырастить. Есть статистика о том, что в современных племенах охотников и собирателей вероятность выживания детей на десятки процентов выше, если у них есть отец. И Флетчер полагает, что романтическая любовь в эволюции возникла именно как клей, чтобы удерживать пару вместе и обеспечивать оптимальные условия для развития детей. Это в свою очередь позволяет ребёнку обладать ресурсами, чтобы выращивать себе большой мозг.

Ася Казанцева Фото: Диана Корсакова

В лекции «Чем мозг либерала отличается от мозга консерватора» вы приводили сведения о корреляции между особенностями психики и политическими предпочтениями. Можно ли здесь выделить какую-то тенденцию? Может ли такое деление давать какие-то существенные сведения, например, о смысле политической деятельности конкретных партий или об отдельном человеке?

— В основном это история про корреляции. Действительно найдено довольно много хорошо воспроизводимых корреляций между общими чертами характера человека и вероятностью того, что он выберет те или иные политические взгляды. Это просто логично. Есть люди, которые ценят стабильность и хотят, чтобы всё было как прежде. Это одновременно отражается в каких-то вкусах, одежде, музыке, еде и в том числе в их политических пристрастиях. В том, что люди разные и что разные черты характера коррелируют друг с другом, ничего удивительного нет. Люди, которые более открыты к новому опыту, могут быть более открытыми либеральным ценностям, как и люди, уважающие права человека.

Здесь интереснее, могут ли быть какие-то нейробиологические основы, может ли быть какая-то даже генетическая предрасположенность к тому, чтобы быть более склонным к консервативным или либеральным взглядам. И в принципе есть ряд исследований, которые показывают, что нечто такое может быть. Но не все они хорошо воспроизводятся. Были, например, исследования о том, что у консерваторов более активная амигдала, или «центр страха», что они больше пугаются конкретных изображений. Но недавно были другие исследования, с помощью которых не удалось это подтвердить. Теперь ждём, пока проведут еще больше исследований обобщат результаты. Проблема в том, что люди все разные. При обобщении результатов опросов многих людей мы можем наблюдать корреляции между политическими взглядами и другими чертами характера, а на уровне отельного человека совершенно не обязательно. Но, откровенно говоря, я читала эту лекцию года два назад и вообще не помню, что там было, поэтому не могу сколько-нибудь корректно ответить на этот вопрос.

Есть ли в таком случае у человека предрасположенность к религиозному или научному мировоззрению, или это формируется в процессе становления личности человека?

— В принципе, когда мы хотим посмотреть, существуют ли какие-то биологические предрасположенности к чему-либо, то универсальный способ это сделать — провести близнецовые исследования. В этих исследованиях учёные пользуются тем фактом, что есть два типа близнецов: одни однояйцевые, когда была одна яйцеклетка, её оплодотворил один сперматозоид, потом она поделилась на две (это естественное клонирование человека), они генетически более или менее одинаковые: они одного пола, одинаково выглядят и так далее. А бывают близнецы разнояйцевые, когда были две яйцеклетки и два сперматозоида, это по сути как другие братья и сёстры, только они родились одновременно и воспитывались в одинаковых условиях. Когда мы хотим посмотреть, есть ли влияние биологии, то находим много однояйцевых и разнояйцевых близнецов и сравниваем, как признак распределён у них внутри пар. Мы всегда обнаруживаем, что сходство в поведении между однояйцевыми оказывается выше, чем сходство между разнояйцевыми.

Это наблюдается вообще для любого поведенческого признака. В том числе и для религии. Если один близнец религиозен, то вероятность того, что второй тоже будет религиозен, выше в том случае, если у них одинаковые гены. А у разнояйцевых всегда оказывается меньше сходства внутри пары. Из этого правомерно сделать вывод, что генетическое влияние на религиозность есть. Но при этом нет какого-то одного «гена веры в Бога». В мозге работает очень много разных генов, и каждый из них оказывает совсем небольшое влияние.

Видимо, здесь дело обстоит так же, как и в случае с политическими взглядами, — под влиянием генов находятся какие-то базовые свойства характера, которые в свою очередь повышают или понижают вероятность того, что человек увлечётся религией. Может быть, здесь дело в склонности к избеганию неопределённости, или в высокой степени тревожности. Человеку, который не любит неопределённость, может быть удобно, когда есть какие-то готовые религиозные правила, к которым можно прислушаться. Вероятно, наследуется способность к переживанию экзистенциального опыта. Мы знаем, например, что люди с височной эпилепсией часто описывают, что переживали какой-то сверхъестественный опыт. Возможно, проявленные в более слабой форме особенности функционирования височной коры могут способствовать тому, что человек более предрасположен верить в какие-то сверхъестественные вещи, потому что они меньше противоречат его повседневному чувственному опыту.

Ася Казанцева Фото: Диана Корсакова

В своих книгах вы часто говорите о влиянии окситоцина на поступки человека. Чем это объясняется? У человека много других гормонов и в разных ситуациях они действуют по-разному. Насколько оправдано такое повышенное внимание конкретно к этому гормону?

— Я бы не сказала, что существует какое-то повышенное влияние именно к окситоцину. Есть внимание как общества, так и популяризаторов, и учёных к психоэндокринологии в целом, — к науке о том, как гормоны влияют на поведение человека. Просто окситоцин — один из наиболее раскопанных и изученных гормонов, там больше всего ярких и весёлых примеров. Он вообще связан с репродуктивным поведением, отвечает за процесс запуска родов, связан с грудным вскармливанием, но одновременно получилось так, что он связан с любовью к детёнышам и, по-видимому, он также связан с романтической влюбленностью и склонностью к кооперации и так далее. Там есть много разных экспериментов. Какие-то воспроизводятся хорошо, какие-то плохо: про любовь к детёнышам — точно, про романтическую любовь — более или менее, про любовь к команде уже не так точно. В любом случае это красивая история, людям она нравится.

Можно ли как-то выделить период в эволюции, когда у человека появляется сознание?

— Я думаю, что здесь не было никакой чёткой границы. Какие-то зачатки сознания появились гораздо раньше, чем разошлись эволюционные линии человека и других обезьян. Какие-то элементы сознания есть и у гораздо более простых животных. Понятно, что ключевая особенность людей — в том, что они способны разговаривать. У нас есть вербальное мышление, и это позволяет иметь гораздо более развитое сознание. Тем не менее, какая-то способность отслеживать и планировать свои действия, а также помнить о последствиях своих прошлых действий, есть у довольно многих животных. Точно не было такого момента, когда сознание вдруг резко появилось. Оно постепенно усложнялось и этот процесс шёл параллельно с развитием речи, ростом коры головного мозга и увеличением количества тех вещей, которые одновременно можно удержать в рабочей памяти.

Есть ли какая-то главная проблема в современной нейробиологии, на ваш взгляд?

— Любой нейробиолог ответит по-своему. Нейробиология изучает огромное количество вещей, и для каждого нейробиолога какие-то проблемы кажутся важными, а какие-то нет. Кто-то ответит, что важна проблема свободы воли. Я признаю, что там ничего не понятно, но мне эта проблема не кажется важной. Какая разница, есть свобода воли или нет — это просто вопрос трактовок и определений. Мне лично кажется, что самая интересная область — это нейроэкономика, наука о том, как мозг принимает решения. Мы сегодня уже довольно много знаем о том, как конкретные нейронные сети в мозге вовлечены в сопоставление альтернатив, выбор между вариантами. Но пока что это изучается применительно к простым решениям, и чаще на животных, чем на людях. Когда решение какое-то суперсложное — за какую партию голосовать, на какой женщине жениться, какой университет выбрать — пока что нет способа выявить те нейронные сети, распределённые по всему мозгу, которые отвечают за такое решение. Но, в общем и целом, уже понятно, что мозг познаваем. Нейробиологи всё глубже и глубже закапываются в это понимание процессов принятия решений, и в принципе мы сегодня понимаем, что в основе любой нашей психической деятельности лежит работа конкретных нейронных ансамблей. И эта область развивается очень быстро, в XXI веке будет еще множество потрясающих открытий, приносящих нам, людям, качественно новое понимание того, кто мы такие.

О проектеРеклама
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС77-64494 от 31.12.2015 года.
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций.
Учредитель ЗАО "Проектное финансирование"
18+

Программирование - Веб Медведь