X

Новости

Вчера
2 дня назад
09 декабря 2019
08 декабря 2019
07 декабря 2019
06 декабря 2019
Фото: timeout.ru/msk/feature/477598

«Они думают, что сейчас вызовут врача и врач им поможет»: Саша Старость, психоактивизм, театр и претензии к Фуко

10 ноября в Перми прошёл «Рейв № 228» — первый в России иммерсивный спектакль на тему наркопотребления и фальсификации дел по «самой народной» статье УК. Для его создателей из команды театра «Груз 300» эта тема — одна из болевых точек современной российской действительности, с которыми они работают в своём творчестве. В числе других тем — проблема пыток и насилия вообще, а также проблемы людей с расстройствами психики. Участницы «Груза 300» Катрин Ненашева и Саша Старость стояли у истоков проекта «Психоактивно» — платформы, которая сегодня объединяет активистов с теми или иными психическими особенностями. Мы поговорили с Сашей об этом проекте, о перформансах, о ритуальных практиках и о том, как сегодня устроена система психиатрической помощи.

В России, да и везде в мире, полным-полно людей с разными психическими расстройствами и ментальными особенностями. При этом далеко не все из них предпринимают что-то даже для того, чтобы определить собственный диагноз, получить помощь и лечение — не говоря уже о том, чтобы заниматься какой-то активистской деятельностью в этой сфере. А как ты к этому пришла?

— Я вместе с Картин Ненашевой придумала «Психоактивно», и мне часто приходится об этом рассказывать, но при этом «Психоактивно» нельзя назвать основой моей идентичности. Я не считаю себя социальной активисткой: в силу особенностей моего диагноза и психической конституции мне трудно назвать себя безмерно эмпатичным человеком, созданным для социального искусства. Я задрот. Люблю разбирать и анализировать разные вещи — к психоактивизму я пришла с этой стороны.

Саша Старость и Картин Ненашева Фото: Наталия Буданцева

В какой момент?

— Когда в 25 лет у меня произошла первая госпитализация, всё стало разворачиваться очень быстро — несколько лет моё состояние стремительно ухудшалось. И прежде чем оно вышло на какое-то плато и стало улучшаться, у меня всё время прибавлялись новые симптомы, каждое новое обострение было более развёрнутым, глубоким и тяжелым, чем предыдущее. Всё это привело меня к тому, что за четыре года я проделала путь от шизоидной акцентуации и подозрений на биполярные аффективные состояния до поставленного в ПНД ПНДПсихоневрологический диспансер диагноза «параноидная шизофрения». Её у меня нет, хотя у меня был параноидный приступ — это просто любимый диагноз ПНДшников. У меня шизоаффективное расстройство на фоне органического состояния, большинство врачей условно называют его расстройством личности комбинированного типа. Раньше это просто называлось психопатией.

В сегодняшнем варианте это звучит более нейтрально, кажется.

— Звучит поближе к правде, на самом деле. В общем, когда я получила свой диагноз, я начала всё об этом читать. К тому моменту у меня уже было глубокое соприкосновение с этой средой — я работала с аутичными детьми, в том числе ребёнком [президента Центра проблем аутизма] Кати Мень, одной из главных фигур в сообществе родителей аутистов. Потом я начала заниматься синхронными переводами в этой сфере — я сама с детства говорю на двух языках, и так вышло, что, когда мне предложили попробовать синхронный перевод, я взяла и попробовала, получилось хорошо. Причём я работала с глубоко аутичными детьми, в основном с невербальными. В общем, мне подобная тематика была привычной и интересной, и я со свойственным мне задротством стала всё читать. Через пару лет у меня появилось крепкое представление обо всём, я знала историю психиатрии и разных подходов к ней, в том числе философских. И я решила делать стримы — но не про себя, а как раз про философию и историю психиатрии, про массовые психозы в средние века, про аутизм и так далее.

После этого меня нашла Катрин Ненашева — она тоже работала с психиатрической историей, но с другой стороны: в частности, много времени проводила в психоневрологических интернатах. Мы познакомились через Алену Агаджикову, Катя предложила мне принять участие в проекте «Я горю». Я сделала первый перформанс, «Милость к Падшим», сильно вдохновленная Фуко, которого тогда постоянно перечитывала. После этого мы очень сблизились. Мы много обсуждали активистские практики, и однажды мы разговорились о том, что в России есть разрозненные активисты и художники, которые занимаются психиатрической тематикой, многие из них сами с диагнозами, а единой платформы у них при этом нет. И мы решили её сделать. Одним из первых наших выходов в оффлайн было участие в МэдПрайде, но после того, как нас там задержали, мы поняли, что нужно искать иные пути и каналы.

Фото: youtu.be/5NhmHHtdcdE

Что за история с МэдПрайдом?

— Он проходил в прошлом году — с нами было 35 человек, мы спонтанно решили выйти на демонстрацию и присоединиться к колоннам профсоюзов, потому что прочли, что присоединение к колоннам открытое и что это может сделать любой. Оказалось, что это не так — мы прошли немного по Красной Площади, после чего на нас понеслась Росгвардия и ОМОН, нас повязали и отвезли в отделение — где, впрочем, ничего не смогли нам вменить, потому что совершенно не понимали, с какой группой людей имеют дело. И отпустили всех без протоколов. В тот момент это, по сути, сделало нам имя — нас пригласили на РБК, мы появлялись во всех возможных медиа, это нам сыграло на руку. И на этой волне мы сделали фестиваль ПсихГорФест, на который пришло очень много народа. Так это всё и началось — мы не рассчитывали на внимание после МэдПрайда, хотя нас в этом обвиняли. Но мы искренне думали, что информация на сайте соответствует действительности. И, надо сказать, мы нехило так прокололись, потому что с нами были люди в разных состояниях, был один человек с ДЦП — многие вообще впервые вышли на публичное мероприятие, и, конечно, никого не радовала перспектива ехать в спецприёмник. Но, к счастью, всё кончилось хорошо.

Вы задумали «Психоактивно» как платформу — работает ли она сейчас так, как задумывалось? Как она вообще устроена? Есть ли у вас, скажем, какая-то региональная сеть? В Перми год назад заявили о себе психоактивистки — это было связано со скандалом на местном арт-салоне — но после этого они пропали из поля зрения.

— Мы представляли «Психоактивно» как горизонтальную структуру без всякого иерархического управления. Журналистам бывает очень трудно это понять. Для них я и Ненашева — это основные психоактивисты на планете Земля, из-за этого возникают разные нехорошие ситуации. Скажем, мои друзья, психоактивисты из Питера, делают фестиваль, я приезжаю туда как лекторка, а в результате в статье о фестивале ни одного имени, кроме моего, не упоминается. Мы с этим боремся, я всегда в таких случаях пишу и говорю — ну разберитесь уже, как работают горизонтальные платформы. Вообще, у нас была такая система: если у вас есть какой-то свой проект, вы можете назвать его словом «Психоактивно». Если он, конечно, не дерьмо и не противоречит каким-то суперэтическим нормам. Если противоречит — мы про это сами узнаем и постучим в вашу дверь, не волнуйтесь. Но этические нормы у нас очень мягкие — в основном они завязаны на умении уважительно коммуницировать и выражать свои взгляды, в том числе и политические. При этом у самих организаторов платформы представления об этом разные — я, например, не придерживаюсь левых убеждений, что само по себе редкость для русской оппозиционной среды.

Но у нас финальная цель другая — предоставить место для высказывания тем, кто вообще находится вне активистской повестки, в том числе поэтому у нас нет и не может быть «генеральной линии партии», мы заботимся об условном сейф спейсе, но не препятствуем спорам, если они ведутся уважительно. Понимаете, в таких структурах многое упирается в вопрос опыта, но активистский опыт тоже часто политизирован, по принципу «личное — это политическое». Поэтому всегда начинается фильтраж «правильного» и «неправильного» опыта. Например, если основная позиция — антипсихиатрическая, как у канадского МэдПрайд, другие будут стираться и прятаться под ковер. Нам этого не хотелось, мы мечтали создать пространство для всякого опыта и высказывания, связанного с пациентским опытом. Мы как копилка в этом смысле. «Психоактивно» — это платформа для людей с расстройствами, это их голос, а их политическая и сексуальная ориентация, их вера в два гендера или в сто гендеров тут не важна — важно только, насколько вы соблюдаете этические нормы комьюнити. И сегодня я вижу, что этот бренд и правда стали использовать самые разные люди — я встречаю хэштег #психоактивно у неожиданных и неизвестных мне людей, и мне кажется, что это успех. Я знаю, что его даже пражские активисты использовали.

Пермская акция «Моё расстройство не продаётся» Фото: Ева Нурулина и Юлия Лир

Кстати, о Праге — как раз на этой неделе моя хорошая пражская подруга оказалась в психлечебнице и создала в твиттере тред о том, что там происходит. Меня поражает разница между тем, как там обстоят дела, и тем, что я видел в российских психушках — начиная с того, что у нас не было бы и самой возможности писать в твиттер, потому что телефон бы конфисковали. И, думаю, это тот фактор, который отпугивает многих людей, почти готовых обратиться за помощью. У тебя ведь тоже был травматичный опыт взаимодействия с этой системой?

— На самом деле, есть разные пути госпитализации в стационар. Есть недобровольная — она осуществляется по желанию родителей или друзей, когда человек находится в глубоком психотическом состоянии и не отдает отчёта своим действиям. Например, это может быть классический параноидный психоз. Она может быть и добровольной — когда человек с расстройством малой психиатрии (например, с депрессией) приходит в стационар, рассказывает о своём тяжёлом состоянии, о навязчивых суицидальных мыслях, и его оформляют по собственному желанию.

Есть и третий путь — принудительная судебная госпитализация, когда вы совершили какое-то преступление. Например, если сейчас Соколова, которого нашли с отрубленными руками в рюкзаке, освидетельствуют, то его принудительно госпитализируют, потому что он обвиняется в убийстве. При добровольной госпитализации у вас есть все шансы попасть в «санаторное отделение» — сейчас это такое сленговое название, которого нет в официальных источниках. Это облегчённый режим — я в таком тоже лежала, и там, конечно, никаких телефонов не отбирают, хотя у вас есть надзор. Вы, например, не можете выйти за пределы больницы просто так, но свободно передвигаетесь по площади больницы, вас свободно посещают и так далее. А вот по недобровольной госпитализации люди попадают в острые отделения локальных ПНД — это закрытые режимные отделения, там я тоже оказывалась.

К счастью, впервые я пролежала в «остряке» всего три дня, потом меня при помощи Кати Мень перевели в более комфортные условия — дело в том, что, если уж вы попали в «остряк», вас просто так домой отвезти не могут, а могут только на поруки в другую больницу передать. Острое отделение — это очень печальное зрелище, старый обшарпанный ПНДшный корпус, в котором царствует избыточный контроль: вас принимают и забирают всё, что у вас есть, переодевая в *** [ужасный] халат и помещают сперва в надзорную палату, из которой вообще нельзя выходить, кроме как на обед. Постоянный надзор, ограниченное количество сигарет, которые тебе выдают из твоей же пачки, очень жёсткие и стрёмные условия, в которых, я думаю, не может и речи идти о восстановлении и выздоровлении.

Саша Старость на спектакле «Груз-300» Фото: facebook.com/profile.php?id=100030002460867

И при этом для недобровольной госпитализации много не надо. Если вы вызываете скорую психиатрическую, а не идёте ногами в ПНД, то недобровольная госпитализация вам фактически обеспечена. И это то, с чем я сталкивалась — однажды у меня был серьёзный приступ, я думала, что мне помогут, а мне никто не помог, меня просто скрутили и потащили. Впервые это вообще происходило с надеванием наручников и прочей ерундой. Мне тогда скорую вызвала мать, которая боялась, что я себя убью, и не понимала, как со мной взаимодействовать. Многие родители делают так — и не потому, что они изверги. Они просто не понимают, как работает эта система, и думают, что сейчас вызовут врача, и врач им поможет. Просто по логике — как вы вызываете скорую, когда у вас, например, аппендицит. Но, к сожалению, в психиатрической системе это может привести к тому, что вы просто пронаблюдаете, как вашего ребёнка будут куда-то тащить, а вы при этом будете орать, но вас никто не будет слушать. Поэтому я бы не советовала людям вызывать для себя скорую психиатрическую.

Вообще история про человека, который пришел на консультацию в ПНД и навсегда пропал в недрах психиатрической системы — это миф.

Если человек в глубоком психозе, и он в таком состоянии решает ещё и пойти на прием — то да, тогда его могут оставить, если всё совсем плохо. Это ведь ответственность психиатров. Психиатр не может отпустить такого человека домой. Вы, возможно слышали о деле психиатра Александра Шишлова, признавшего своего пациента достаточно здоровым, чтобы вернуться в общество? Этот человек затем убил ребенка, и теперь его врачу грозит лишение всех лицензий и тюремный срок. Та же история происходит, если психиатр поговорил с человеком, отпустил его, а тот затем совершил суицид. Предполагается, что психиатр обязан был распознать степень тяжести состояния и уговорить его лечь в больницу или положить его против воли. Но когда человек с расстройством малой психиатрии (с депрессией, с биполяром второго типа без развёрнутых маний) приходит в ПНД и обращается к врачу, чаще всего его ждёт консультация и ничего больше. Если у врачей возникает опасение, что он может что-то сделать, они предложат ему лечь, а не госпитализируют помимо его воли.

В общем, врачей в ПНД бояться не надо, если вы находитесь не в стадии тяжелого обострения. При этом в стадии тяжелого обострения тоже нужно искать помощи, и тут мы упираемся в проблему наших медицинских учреждений. Система госпитализации действительно очень плоха, она устроена ужасно. Не знаю, как другие люди, но лично я при этом считаю, что без обязательной госпитализации тяжелых пациентов система не может обойтись — потому что есть психотические состояния, когда человек не может критически оценивать то, что с ним происходит, реально подвергает себя опасности, и с этим очень тяжело работать на дому. Но наша система — да, устаревшая, негуманная и просто дурная, такой она быть не должна. В нынешнем виде она может представлять для пациента опасность. К тому же, нет никаких причин забирать у человека телефон — кроме страха за то, что он что-нибудь нежелательное заснимет.

Вам не приходила в голову мысль сделать спектакль по мотивам того, что происходит в российских ПНИ? После спектакля «Груз-300» о пытках и насилии и «Рейва № 228» о наркопотребителях это могло бы быть вполне в вашем духе, кажется.

— Мы с Катрин давно хотим сделать что-то на эту тему и обязательно сделаем, хотя пока непонятно, как это будет выглядеть.

А как вы сделали «Рейв № 228»? На волне дела Голунова?

— Да — когда произошла история с Голуновым, мы много рассуждали о ней и о факторе медиаподдержки. Все люди, у которых есть паблисити, имеют больше ресурсов для того, чтобы защитить себя — а ведь подбросы и фальсификации это повсеместная история. Статья 228 Статья 228 УК РФНезаконное приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов — это «народная» статья, ради которой практикуются фальсификации самого разного толка, не только в контексте чьей-то политической или активистской деятельности, а в любых подлогах, связанных с личными интересами: отжать фирму или квартиру, подставить кого-то, шантажировать и так далее. Это очень популярная история. В деле Евгении Шестаевой это очень видно: целью явно была её фирма, и похоже, что её партнёр к этому причастен. Её задержали в метро, куда она пришла встретиться с дизайнером по поводу оформления сайта, при ней нашли какое-то нереальное количество наркотиков. В результате она сидит. У нас ведь почти нулевой процент оправдательных приговоров.

Афиша спектакля «Рейв № 228» Фото: teatrdoc.ru/events.php?id=277

И вот мы составили список людей с подобными историями, начали распространять его и пополнять, а потом у Катрин Ненашевой родилась идея сделать арт-марафон, где я была куратором музыкальной части. Ребята — Катрин, Диана Мейерхольд, Костя Чаплий и я — делали рейв, Диана придумала сценарий, и мы вместе решили срежиссировать финал. Так мы придумали ритуальную историю про передачу даров. Я ориентировалась на структуру плача и на то, как он работает в ритуальных практиках, например, в проводах на тот свет. В качестве места, где будет разворачиваться финал, мы выбрали вокзал: там много дорог и перекрёстков, а в ритуалах подобного рода есть важный мотив коммуникации между двумя мирами, и потусторонний мир воспринимается как некое закрытое и непроницаемое пространство, в которое можно проникнуть только в ходе ритуала. Я подумала, что в представлении «мирянина» тюрьма — это пространство такого же толка, не только физически, но и метафизически: оно мало кем осознаётся, у нас (у тех из нас, кто не имеет соответствующего опыта) очень умозрительное представление о нём.

Ещё один важный аспект в том, что ритуальная практика — это самый древний перформанс: в отличие от спектакля, ритуальная практика предполагает участие общины, она там не является просто наблюдателем, она участвует и выполняет действия, поэтому мне показалось, что уличная акция — это вполне подходящая модель.

Вернусь немного назад — говоря про принудительную госпитализацию, ты сказала, что она необходима и в нашей системе, и в любой другой. Ты наверняка изучала и западную систему — расскажи, как дела с психоактивизмом обстоят там?

— Начнём с того, что «западной медицины» нет — есть французская, голландская, американская и так далее. Это совершенно разные структуры, практики в которых могут быть очень похожими или отличаться. Насколько я помню, наиболее толерантная к пациентам система — в Канаде. В российском сообществе много говорят о неумении диагностировать аутизм, а во Франции, скажем, очень похожие проблемы. И тому подобное. Западная психиатрия не гомогенная. Конечно, можно обобщать на каком-то уровне: например, в западной Европе гуманных практик больше, чем в Восточной, но ещё 30-40 лет назад никто не блистал гуманностью, было много ошибочных путей — та же безумная одержимость психоанализом, которая наделала много бед и породила много стрёмных концепций, потому что любой моноподход — это очень херово, нет такой красной кнопки, которую ты нажимаешь и «весь мир в труху», можно строить новое и прекрасное.

МэдПрайд в Кёльне Фото: commons.wikimedia.org

Ты в одном интервью говорила, что тебя не устраивает распространённая за границей «антипсихиатрия» — а что это и почему так?

— Я люблю Фуко, мне нравятся многие его утверждения, хотя он один из тех, кто обеспечил существование постмодернистских подходов. А они мне не близки и не нравятся, потому что занимаются уничтожением категории объективной реальности. Я всегда стараюсь спрашивать себя чем закончит идея, если ее развивать до логического финала. У этой идеи в перспективе ничего хорошего нет, в частности потому, что болезнь, в том числе и психическая, очень физиологична. И чтобы с ней работать, нужны категории объективность реальности, тело, понимание нормы и болезни и так далее. Я считаю, что понятия «нормы» и «не_нормы» в медицинском смысле очень важны, и как раз в этом мне антипсихиатрия не близка. В обыденном языке понятия «норма» и «не_норма» имеют слишком много ненужных эмоционально окрашенных коннотаций. Норма для биологического вида в моём представлении — это всего лишь констатация факта, в рамках которой мы пляшем, чтобы понять, какие у индивидов бывают особенности, как им помогать, как их лечить, как с ними работать и как их адаптировать. Мне кажется опасным путь рассуждений об аутизме и шизофрении как об альтернативном устройстве мозга — в случае с тем же аутизмом он невероятно вариабелен и включает в себя как глубоко аутичных, так и высокофункциональных личностей. Многие из них нуждаются в саппорте, так как им свойственны «коморбидные» состояния — болезни, которые не имеют прямого отношения к аутизму, но почти всегда сопровождают аутистов: расстройства ЖКТ, множественные аллергии, тревожно-депрессивные состояния и так далее.

Аутизм гораздо сложнее, чем аутичные высокофункциональные самоадвокаты его описывают. Последние нейробиологические исследования говорят, что у аутизма может быть очень много разных типов. За последние 10 лет произошёл скачок диагностики: от пропорции «1:2000» мы вышли к пропорции «1:59», то есть, «на спектре» [имеются в виду расстройства аутистического спектра] сегодня каждый пятьдесят девятый ребёнок. И это связано не только с тем, что диагностика стала лучше, но и с тем, что окружающая среда и другие факторы создают новые типы аутистических расстройств. И, конечно, многие из этих типов нуждаются в коррекции и поддержке и никак не могут быть вариантом нормы, потому что с биологической точки зрения они просто не выживаемы. Что, естественно, не делает этих людей плохими или менее ценными. При этом я считаю, что опыт человеческий очень разнообразен, и я не являюсь глашатаем психоактивисткой позиции. Сторонникам антипсихиатрии мы тоже предоставляем платформу — это как раз оберегает нас от эффекта эхо-камеры. Одним людям таблетки помогли, другим они испортили жизнь: и то, и другое — валидный опыт.

Маркус Мартинович, фрагмент тотальной инсталляции в ЦГК Фото: Иван Козлов

Раз мы подробно заговорили об аутизме — ты ведь знаешь художника Маркуса Мартиновича? Несколько месяцев назад у нас была его выставка, и меня смутило, что его мама сознательно не упоминала нигде о том, что у Маркуса — расстройство аутистического спектра. В тот момент мне это показалось такой формой стигматизации, я даже написал об этом, последовала дискуссия, и в целом я до сих пор не знаю, был я прав или нет. Как ты считаешь?

— Я считаю, что Мартинович — *** [потрясающий] художник, и мне кажется, что в данном контексте это правильный подход. Я вот художница, и у меня есть расстройство. Это часть моего опыта, но я не хочу фокусироваться на этом, потому что он не имеет отношения ко мне как к художнице и музыканту — если, конечно, не считать творческой рефлексии. Но это всё равно не тот критерий, по которому меня стоит оценивать. Иначе получается такое токсичное милосердие: вот дети с синдромом Дауна взялись за руки и поют, они поют плохо, и танцевать кому-то из них, может, не нравится, но всё равно все плачут и умиляются. Многие из таких детей рисуют *** [круто] и действительно должны быть художниками, а в противном случае это просто спекуляция и cruelty porn. Вот как жалко детей с особенностями, и всё такое, смотрите, они тоже люди и понимают красоту. Не могу точно пояснить, что с этим не так, но как то интуитивно мне такая история несимпатична. Конечно, на уровне арт-терапии все дети могут рисовать, но если мы говорим о выставках и реализации художника как профессионала, то самое честное, правильное и толерантное — это оценка людей по их навыкам, а не по расстройствам. Если бы это была выставка про аутизм, то это имело бы смысл. А это выставка о том, что он художник — классный с необычным подходом и необычной манерой. И художник Мартинович не обязан каждый раз рассказывать, что он ещё и аутист, это его личное решение.

Хотел задать тебе ещё один вопрос, не связанный в предыдущими. Когда я впервые добавил тебя в Facebook, это было связано с моим интересом к «Зазеркалью» — прекрасному медиа, которое прямо в больнице создали люди с расстройствами. Расскажи о своём участии в этом проекте.

— С «Зазеркальем» я познакомилась после того, как сделала перформанс «Милость к падшим». Я познакомилась с Дарьей Благовой, мы стали работать вместе. Это классные чуваки, которые сейчас, я слышала, испытывают трудности и сейчас существуют только в формате телеграм-блога. Интересно, что «Зазеркалье» было создано не людьми с расстройствами, а журналистами, подсмотревшими западный опыт такого рода. Территориально радио располагалось в дневном стационаре Алексеевской больницы, но при этом редакция никогда не курировалась и не визировалась врачами. Мы взаимодействовали с [заведующим медико-реабилитационным отделением Аркадием] Шмиловичем, но он нам никогда не навязывал ничего. Важно было только качество контента. Мы старались делать интересный контент.

Это классная практика, она показывает, как сотрудничество с институциями может приносить плоды, если институция идёт навстречу. Шмилович пожилой человек, у него своеобразное представление о самоадвокации, но при этом он за гуманные практики. Он с большим удовольствием принял «Зазеркалье» и поддерживал его. Такие люди встречаются в психиатрии, но всё же среди старых врачей больше ригидных чуваков, с которыми взаимодействия не получается. Когда я делала дискуссию «Россия депрессивная», мне помогал психотерапевт Иван Брушлинский — и он не смог привезти на дискуссию никого из институций, потому что врачи плохо относятся к самоадвокатству и не понимают, что это такое.

Слово «самоадвокат» кажется интуитивно понятным, но за пределами этого дискурса я его раньше не встречал. Думаю, ты можешь на всякий случай его уточнить.

— В данном случае это деятельность, которую ведут сами носители расстройств — важно, что это делают не врачи или благотворители, а именно люди с расстройствами. При этом есть странная история насчёт того, что часто психиатры представляют себе «Психоактивно» как место, где люди без специального образования ставят вам диагноз и назначают терапию. Хотя мы уже затрахались объяснять — мы платформа, а не терапевтическая группа, мы не продаём таблетки и не рекомендуем их, мы не делаем ничего, что лежит за пределами активистской компетенции. В случае необходимости мы всегда направляем людей к врачам. А самодиагностика, может, и неплоха на первом этапе, но обращаться надо всегда к профессионалам — частным или ПНДшным, не важно. Как оно там говорится, «пусть пироги печёт пирожник».

О проектеРеклама
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС77-64494 от 31.12.2015 года.
Выдано Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций.
Учредитель ЗАО "Проектное финансирование"
18+

Программирование - Веб Медведь