По всей видимости, причина проблем очень проста — это недостаточный полив. Весна оказалось сухой, а специальных усилий на этот счёт никто не предпринял.

Я всегда говорю, что у нас очень богатый город в плане озеленения. Мы посадили десятки лип-крупномеров, каждая из которых стоит порядка 20 тысяч. Но не находим 20 рублей, чтобы их полить. После этого деревья гибнут, снова надо вкладывать те же самые 20 тысяч и опять ничего не сделать для того, чтобы их выходить. Меня это удивляет до глубины души. Воткнуть просто и бросить.

Такой подход виден всюду, это не проблема только аллеи на Комсомольском проспекте. На Садовом, где я живу, осенью посадили порядка 25 берёз. Невероятно: только у двух или трёх из них весной зазеленели все ветки. Ещё четыре или пять таких, у которых есть по одной зелёной веточке. Конечно, берёзы дешевле лип, но всё равно стоят по 5-6 тысяч, поэтому просто так воткнуть их, отчитаться и бросить — это неразумно.

Подобное происходит везде, где я могу наблюдать. Не так только во дворах, когда граждане садят сами, потому что тогда они поливают и деревья растут нормально. Но если речь про массовые озеленения, всё очень странно. Сейчас реконструируют много скверов и там то же самое: посадили и больше никого эти деревья уже не беспокоят. Посадили — и хорошо.

Причём зачастую там стоит табличка, что посадил такой-то депутат. Потом по весне, когда деревья не оживают, эти таблички быстренько убирают.

У нас в университете уже около четверти века есть традиция: 1 сентября первокурсники с каждого факультета сажают деревья. Не специалисты, просто вчерашние школьники. При этом у нас стопроцентная приживаемость, ну может быть 99,9 %. Почему? Потому что есть договорённость с ботаническим садом: два ведра воды на каждую лунку. Создаём кашу, в эту кашу садим, и всё приживается: и ёлки, и липы, и берёзы.

Нужна всего лишь вода!

Но, конечно, дело не в том, что кто-то в администрации пожалел несколько вёдер воды. Проблема в другом: ещё наш замечательный баснописец Крылов писал:

«Беда, коль пироги начнёт печи сапожник, // А сапоги тачать пирожник».

И вот, когда дорожники, которые с каким-то уровнем качества умеют делать дороги, начинают заниматься посадками — это как раз то же самое, что пирожник, тачающий сапоги. Конечно, каждый должен заниматься своими делами.

Единственный специалист на весь миллионный город — главный садовник, а 1-2 человека в районах, которые занимаются зелёными насаждениями, иногда случайные люди. Университет находится в Дзержинском районе, и когда у нас был какой-то вопрос, нам представили главного специалиста района по озеленению. И тут она говорит: «Так я ведь тоже ваш выпускник». Я спрашиваю: «А что вы закончили?» Заочный исторический факультет. Главный озеленитель, заочно окончивший исторический факультет. Она наверняка хороший человек, но в работе с озеленением базовая подготовка всё-таки необходима. На этом месте должны быть растениеводы или ландшафтные дизайнеры, которых готовит агротехнологический университет. Люди, владеющие технологиями и отраслевыми знаниями.

Кроме отсутствия специалистов, в городе очень не хватает утверждённых правил ухода за зелёными насаждениями. На протяжении нескольких лет обсуждаются разные варианты такого документа — подготовленные комиссионно, подготовленные администрацией, подготовленные с участием депутатов. Всё это в конечном итоге повисало, ничего не удавалось ни затвердить, ни утвердить.

Такие правила есть в Москве, и они представляют собой книжку почти на 600 страниц. Документ разрабатывался с участием учёных серьёзных вузов, например Тимирязевской академии. Это инструкция, она описывает технологии работы в разных ситуациях и с разными объектами. Например, газоны могут быть рулонные, могут быть сеянные, мавританские и так далее. И с каждым типом газонов должна быть своя методика работ. Определённая подстрижка, определённая подкормка, определённое время полива и тому подобное.

Не нужно думать, что это исключительно московская история. Подобные правила есть и в других городах, хоть и не во всех. Документ может быть разным по степени детализации и объёму. В Перми тоже можно было бы принять сначала достаточно краткие правила, а потом постепенно их расширять и дорабатывать. Мы предлагали такой вариант, но и он был заблокирован.

Я вижу выход в том, чтобы возродить в городе структуру, подобную Горзеленстрою, где будет пусть и небольшое число специалистов, но они будут профессионально курировать озеленение. Чтобы это были не самодеятели какие-то.

***

Читайте также: Пеньки да столбики. Кто и почему превращает городские деревья в обрубки?

Слушайте наш подкаст: Самое время поговорить о деревьях в городе

Дмитрий Андреев о том, какие системные проблемы вскрыла история с липовой аллеей Компроса.

На Компросе в Перми высадили новые липы. Получилось красиво? А деревья приживутся?

Ещё мы рассказывали и показывали, как выглядела липовая аллея на Компросе в лучшие свои годы.

Липам (и не только) жить! Как в разных городах России защищают деревья от вырубки.

Деревья в законе. Каким должен быть региональный закон о защите зелёных насаждений.

Учитывать мнение горожан до вырубки деревьев. Опыт взаимодействия активистов и властей Архангельска.

Что даёт этот портал властям. Повышение узнаваемости федерального проекта «Формирование комфортной городской среды» среди населения, единый механизм голосования, единую статистику.

Другой вопрос в том, что он даёт жителям. Надо понимать, что голосование в том виде, в котором оно ведётся сейчас, это не вовлечение горожан в процесс федерального проекта, а скорее механизм их информирования и продвижения федерального проекта.

В 2017 году, когда начиналась программа, региональные власти включили в неё практически все общественные пространства, а это значит, что в течение реализации программы все они рано или поздно будут благоустроены. Голосование на портале — это просто определение очерёдности: какие общественные пространства будут благоустроены в следующем году — и не более того.

Дизайн-макеты на сайте обычно далеко не окончательные: там размещают лишь возможные или предполагаемые варианты. Обычно это проекты студентов или старые проекты и предложения.

При этом сам Минстрой РФ в разработанных стандартах вовлечения граждан в решение вопросов развития городской среды рекомендует совершенно иной формат участия жителей. Например, он описывает более 20 форматов работы с ними по четырём уровням вовлечения — это могут быть фокус-группы и глубинные интервью, лекции и экскурсии, воркшопы, инициативное бюджетирование, государственно-частное партнёрство и другие варианты. Они включены в стандарт для того, чтобы получать действительно востребованные общественные пространства. Предполагается также, что применение стандарта будет способствовать формированию сообществ активистов, заинтересованных в развитии своих населённых пунктов.

АНО «Устойчивое развитие территорий» в своей практике работает с вовлечением и социальным проектированием в рамках федерального проекта «Формирование комфортной городской среды». Помогает регионам внедрять стандарты Минстроя и работать с жителями. Мы рекомендовали бы размещать на этих порталах анализ территории и её существующего состояния. А для этого, в свою очередь, необходимо провести исследования территории, которые потом будут использованы для разработки проекта. Исследования включают в себя анализ пешеходных потоков, сложившихся сценариев использования, контингента, а также короткие интервью с людьми, которые там живут или просто бывают.

И затем необходимо привлечение к проектированию людей, которые живут на этой территории или рядом и пользуются ей. В первую очередь нужно понять, как они используют её сейчас и как хотели бы использовать в дальнейшем, какие функции территории они хотели бы получить, а чего бы точно не хотели там видеть, каковы проблемы территории и её сильные стороны.

На основе этой информации архитекторы делают первичную концепцию проекта, на которую в дальнейшем должна быть собрана обратная связь жителей. Затем следует доработка проекта. Очень хорошая практика, когда встречи с жителями проводятся не только в помещениях, но и на «земле».

После двух-трёх таких циклов уже разрабатывается проектно-сметная документация и разыгрывается тендер на строительно-монтажные работы по 44-ФЗ. Затем из числа жителей, участвовавших в обсуждении проекта, формируется группа, которая контролирует ход стройки. Такая технология позволяет организовать общественный контроль, причём конструктивный, а не в форме хайпа в соцсетях.

На самом деле такой подход выгоден властям, только ещё не во всех регионах это поняли. Люди, которые ходили на два-три обсуждения, формировали этот проект, а потом утвердили, не будут его критиковать. И наоборот, если он родится где-то в недрах власти без учёта реальных потребностей его пользователей, критика будет наверняка.

Возникает вопрос, кто будет организатором такого процесса. Это может быть региональный или городской центр компетенций. По задумке Минстроя, как раз региональные центры призваны повысить качество подготовки и реализации проектов развития территорий муниципалитетов и дать дополнительные компетенции муниципальным образованиям в области формирования комфортной городской среды.

***

Читайте также:

«Так и происходит формирование гражданского общества». Виталий Офицеров рассказывает про опыт соучастного проектирования в Нижнем Новгороде

Почему в Перми мнение жителей при решении градостроительных вопросов не учитывается?

«Закатывают всё в асфальт». В Перми проект капремонта Балатовского парка спровоцировал конфликт

Цикл «Общественное участие», в котором мы рассказываем о способах общественного участия в жизни города. Например, вот статья о том, как устроен механизм публичных слушаний.

Вы занимаетесь архитектурой как в архбюро, так и в рамках Центра экономики городов Тверской области. Если с первым местом работы всё более-менее понятно, то о втором хотелось бы узнать подробнее. Что делает главный архитектор Центра экономики городов?

— Сейчас в России активно реализуется федеральная программа благоустройства. Но многие проекты, давайте честно, не совсем успешные в плане эффектов. Такое благоустройство ради благоустройства.

И вот в министерстве экономического развития Тверской области заметили, что качество городской среды напрямую связано с экономикой региона. Но пока в России нет очевидных методологий, как это считать и связывать вместе. И мы учимся это делать. Понятно, что нужно создавать рабочие места, субсидировать малый бизнес и т. д. Но человек должен быть счастлив и вне работы, он должен гулять с улыбкой с детьми, а не со злостью перепрыгивать через лужи, к примеру. Город должен быть таким, чтобы его любили люди, которые в нём живут и работают. И как главный архитектор проектов, я пытаюсь создавать условия для такой любви. Образно говоря, я сватаю жителей и городскую среду. В Центре экономики городов архитектор должен создавать интересные и уместные для каждого конкретного города решения, способные придать новые краски и смыслы утилитарным зданиям.

В Перми постоянно возникают конфликты в сфере градостроительства — между обществом и архитекторами, обществом и властью, обществом и застройщиками. Петиции, открытые письма, выступления на заседаниях гордумы и в СМИ, общественные дискуссии, публичные акции — те инструменты, которыми пользуются активисты. Насколько типична такая картина для других городов?

— Такие конфликты возникают везде, в любой стране мира. Она типичная и, я бы сказал, хорошая. Разные стороны понимают, что город — это часть их ответственности. Решать такие конфликты часто сложно. И обостряется это экономической ситуацией в стране. У нас маленький горизонт прогнозирования, а чтобы решить спорную ситуацию, нужно время.

Есть три универсальных правила, как можно понизить градус накаливания: говори, знай, информируй. Это значит, что, во-первых, надо уметь вести дискуссию, если даже у тебя другая точка зрения. Во-вторых, в споре должны принимать участие люди, которые разобрались в проблеме, а не просто действуют эмоционально. Этим грешат не только активисты, но и городские власти. Часто один сторонний эксперт, разбирающийся в ситуации, может решить все проблемы.

Ну и третье, нужно уметь информировать людей о своих планах, будь то строительство дороги или снос дерева. Подробно, во всех доступных источниках доносить информацию, пояснять ситуацию, методы решения проблемы. Многие люди черпают информацию из соцсетей, где всё доносится однобоко. Конфликта может даже и не быть, если подробно всё рассказать.

Возросший активизм в сфере градостроительства в Перми признан уже даже властями. Недавно на одном из форумов, посвящённых теме недвижимости, о нём как о факте упомянул главный архитектор города. Есть ли у вас объяснение того, что внимание людей к качеству городской среды возросло именно в последнее десятилетие — не раньше и не позже?

— Тут как с ребёнком — мы выросли. Мы посмотрели мир, ситуацию в других городах. Поняли, что не всё так однозначно, как казалось раньше. Познакомились с большим количеством людей с другой точкой зрения. Стали больше зарабатывать и больше тратить. И главное, стали задавать больше вопросов. То есть мы стали лучше чувствовать жизнь, а значит, и чувствовать изъяны.

Активизм будет только набирать обороты, причём как снежный ком, и перерастёт уже в настоящее местное самоуправление. Нужно только не снижать напор, и хотя рано или поздно его попробуют задавить (такое тоже происходило во многих странах), быть культурными, цивилизованными, и очень важно быть добрыми друг к другу, к городским властям и другим точкам зрения.

Поддерживаю всех городских активистов в их стремлении понимать город и менять его. Главное понять одно — ни у кого нет однозначно верной или неверной точки зрения. Нужен компромисс. А компромисс — это не когда все выиграли, это когда все в равной степени проиграли. Это сегодня осознают далеко не все.

Несмотря на то, что власти признают возросший интерес людей к теме градостроительства, они по-прежнему не учитывают их мнение. Общественные слушания являются формальностью, модель соучастного проектирования в нашем городе не используется, выступления в Гордуме не способны повлиять на голосование депутатов. Это касается не только строительства, но и проектирования общественных пространств. В то же время в других городах практики общественного участия применяются. Что нужно для их внедрения? Вероятно, воля власти?

— Тут только два решения: сверху и снизу. Сверху — это должна понять региональная и городская власть, внедрить и наслаждаться. Потому что эффекты колоссальные. По моему опыту, вовлечение и работа с жителями позволяют поднять многие показатели города, даже экономику. Снизу — жители могут сами организовывать вовлечение и общественные слушания и передавать протоколы наверх. Один раз проигнорируют, второй, десятый. А потом до федеральной власти дойдёт информация, что в городе Пермь проигнорировали мнение 100 тысяч жителей. Они такое не пропустят мимо и точно будут разбираться в проблеме.

Вы можете критиковать меня за дальнейшие слова, но сейчас я выступлю на стороне власти. Я работал в этих структурах и понимаю, насколько им тяжело даётся просто поддерживать город, особенно в период пандемии и стагнации. Им сейчас нужна поддержка людей, просто даже добрые слова. Может попробовать менять ситуацию через добро и диалог? Показать пару примеров, эффекты и говорить, говорить, говорить больше, чем сейчас.

Во многих городах вовлечение началось с того, что жители договаривались с властями, что сами займутся благоустройством того или иного пространства, и потихоньку город шёл навстречу. Поверьте, все такие ситуации мониторятся федеральными властями.

В какой степени, на ваш взгляд, архитектура и политика вообще связаны?

— Переплетаются очень тесно. Только политика без архитектуры бывает, но часто архитектуры без политики нет.

Один из конфликтов между жителями и властью и/или застройщиками состоит в стремлении первых максимально сохранить исторический облик города, тогда как последние (опять же, по мнению жителей) относятся к нему без уважения. Где, на ваш взгляд, лежит точка баланса между сохранением истории и строительством как благом для города?

— Я считаю, что так, как строили 100 лет назад, мы не можем уже строить. Любое старинное здание — жемчужина и его надо сохранять. Но вопрос в том, что город должен развиваться, уплотняться. У нас много земли, но вот все почему-то хотят жить в городе, где есть инфраструктура, а не на краю города, где нет ничего. Город должен застраиваться. Но эта застройка не должна противоречить историческому наследию, а выступать лишь фоном. Для снятия этого конфликта нужны качественная градостроительная документация и регламенты. Правых в этом вопросе не будет, баланс могут посчитать только эксперты.

Конкретный пример — конфликт вокруг стадиона «Молот». Застройщик имеет землю в собственности и намерен построить там жильё, нужно только сменить зонирование, а с учётом формального характера публичных слушаний это не будет проблемой. Многие жители микрорайона и не только против: несмотря на то, что этот стадион никем не содержится, это место им дорого. Какие варианты решения конфликта есть в подобных случаях?

— По идее, я должен ответить, что не могу комментировать ситуацию. Я читал про это, но, очевидно, не знаю всех деталей. Но если говорить в общем, надо посчитать экономику проекта. Конечно, я бы предложил сохранить стадион, сделать его реновацию — то есть завести в проект коммерческие функции. А вокруг стадиона разрешить соразмерную застройку.

Повторюсь, не знаю всю историю досконально. Но баланс будет заключаться именно в том, чтобы и та, и другая сторона могли реализовать свои интересы. Здесь регулятором должны выступить власти. Жители могут получить реновированный стадион вместо старого, а застройщик — экономику. Хотя может выйти так, что и без застройки экономика стадиона будет работать.

Другая группа конфликтов лежит в плоскости экология/урбанизм. Вырубка деревьев ради строительства, заливка парка во время его реконструкции бетоном и так далее. Как найти баланс в этом случае?

— Только качественным проектом. Это дорого и долго, но других решений нет. Строить надо после исследования, аналитики, изучения мнения сторон и создания качественного проектного решения. Для этого и нужны архитекторы, но их не хватает в администрации города — любого города. Знаю, что в некоторых городах проекты делают за счёт заинтересованных жителей: собирают деньги на краудфандинг. То есть проект делает не город, а те, кто будет им пользоваться. Это редкие примеры, но вполне рабочие. Но только не надо этим увлекаться, мы не для того платим налоги, чтобы потом самим делать проекты.

Сейчас на федеральном уровне и в нашем регионе тоже обсуждается вопрос введения обязательного согласования визуального облика зданий в момент получения разрешения на строительство. Как вы относитесь к этой идее?

— Я не понимаю, почему до сих пор облик не согласовывается и не проверяется на всех этапах. Чем больше уделяется вопрос архитектуре, тем богаче город. Это прямая экономическая зависимость.

Как экономика и архитектура влияют друг на друга в современных городах? Интересная архитектура появляется там, где есть развитая экономика. Может ли архитектура стать локомотивом экономики города?

— Влияют и очень сильно, ведь архитектура — самый массовый продукт потребления в мире. У нас был такой случай. В одном городе Тверской области находится мощное экспериментальное производство с высокими зарплатами. Сотрудников туда ищут по всей России. И вот пригласили двух инженеров для собеседования. Им всё понравилось в работе и они через неделю приехали с семьями. И в итоге не устроились на работу, даже несмотря на зарплату, многократно превышающую среднюю по рынку. А дело в том, что жёнам и детям не понравился город, он был скучный для них, простой слишком.

Я не понимаю, почему даже торговые центры сейчас стремятся становиться доминантами в городе, а важные культурные и спортивные объекты выглядят как ангары для сена. Для многих людей эти здания — центр их отдыха и хобби. У меня есть хороший маркер — если в социальных сетях одни фотографии из спортивного комплекса, но не на фоне его, то, по сути, в городе появился ещё один визуальный пустырь, неинтересное внешне людям сооружение. А вы не представляете, как людям важен внешний вид, они могут начать ходить в спорткомплекс только из-за его внешнего вида. Мы люди, мы падкие на эмоции, а архитектура способна их дарить в большом количестве.

Архитектура должна быть не только интересной, но и уместной. Она дарит эмоции, решает множество наших бытовых проблем. Мы постоянно видим архитектуру, это фон нашей жизни. К сожалению, бедные регионы ограничены в ресурсах на разработку и реализацию качественных проектов. Но в моей практике это часто даже не из-за бюджетов, а из-за практикуемого на местах топорного подхода. При любом бюджете можно создать интересное решение, но для этого нужно больше времени, более детальное проектирование. Ради простых и дешёвых, но интересных сооружений даже туристы едут в город. Это может стать драйвером. Но тут нужна очень грамотная стратегия, чего и не хватает большинству городов.

Какие вы видите перспективы развития архитектуры в условиях экономической стагнации, если не кризиса?

— Любовь существует в любой экономической ситуации, эмоции тоже, а значит, существует и архитектура, ведь это очень эмоциональное инженерное искусство. Я искренне уверен, что в кризис можно создавать смелые решения, экспериментировать. Скажу даже так: если не в кризис, то когда ещё? Когда всё хорошо, общество консервативно, а в период пертурбации люди хотят чего-то новенького. Да, такая архитектура не будет использовать дорогие материалы, но она будет менять всё вокруг.

Профиль моего бюро — как раз такая экспериментальная кризисная архитектура. У нас много объектов в России, когда буквально с бюджетом в пару миллионов рублей мы преображали место, там появлялись люди, бизнес. В основном это редевелопмент — когда мы берём здание в городе и перенастраиваем его, даём новую функцию и новый вид. И жизнь возвращается в заброшенное место. Кризис несёт много негативных факторов, но это не повод останавливаться, просто нужно менять подход.

Что определяет успех архитектора?

— Понять бы ещё, что такое успех. Ведь для самого архитектора успех — это прямая зависимость от его стремлений, эго и ощущения социума. А вот если смотреть со стороны, то успех архитектора — это количество лайков. Грубое определение, но сейчас такой мир, увы. Архитектура — это об изменении пространства вокруг себя, и если у тебя получается делать его лучше, причём не важно, в каких масштабах, то ты успешный.

Какие компетенции необходимы молодым специалистам, чтобы комплексно развивать города? Как может складываться их карьера?

— Вкус, стиль, знание норм и законов, умение чувствовать городские процессы и явления. Вроде написано просто, но это невероятно сложно. Постоянно нужно развиваться, искать решения, приёмы, улаживать конфликты и т. д. И не впадать в депрессию, когда у тебя что-то не выходит.

Я часто завидую врачам и спасателям, их выдержке и уверенности. В архитектурной профессии такого не хватает. Хотя, с другой стороны, нужно оставаться очень чувствительным ко всему вокруг. Сейчас карьера у любых архитекторов складывается неплохо, есть колоссальный спрос на профессию и нехватка экспертов тотальная. Главное следовать принципу «не навреди». А вот это у молодых специалистов часто не выходит. Они кидаются с головой во всё, но не хватает знаний и умения чувствовать ситуацию. Поэтому лично для меня немаловажный фактор — опыт. Т. е. банально надо после университета поработать 5 лет в какой-нибудь организации.

Ольга Дубровина, ведический астролог и нумеролог, основатель Международной Академии ведической астрологии «Ganesha»:

— С точки зрения нумерологии , города могут различаться по нескольким критериям. Во-первых, можно провести нумерологический анализ названия. Каждая буква в названии имеет определённую энергетику. При складывании этих букв мы получаем индивидуальный числовой код города, и он особым образом влияет на характер города. Большое значение имеет первая буква названия. Поскольку у каждой буквы есть своё значение, первая буква во многом определяет энергию и судьбу города.

Во-вторых, есть женские города и есть мужские города. Например, Казань, Пермь — города женские, и названия у них женского рода. А вот Новосибирск, Екатеринбург — это мужские города. Женская энергия связана больше с накоплением, материей, зарабатыванием денег, а мужская энергия — про взвешенность, спокойствие, духовность. Мужские города всегда немного сами по себе, вроде отшельников, они больше сосредоточены на собственном развитии.

Цифра города Пермь — 4. Это очень устойчивая цифра, даёт уравновешенность, практичность, систематичность. Люди в таком городе спокойные, настроены на стабильность, однообразие. Такой город любит порядок, умеет как следует работать, стойко переносит невзгоды, с осторожностью относится ко всему новому. Ключевые моменты: организованность и практичность.

У жителей города есть определённая задача: повышать свой уровень образования, реализовываться через профессию, труд; развиваться в научно-технических областях, развивать промышленность.

Жителям такого города обычно подходит понятная, размеренная жизнь, стабильная, надёжная, упорядоченная. И это обычно трудолюбивые люди, которые понимают, что от их работы зависит их уровень жизни.

Ключевая буква города — П, её цифра — 8. Она тоже даёт трудолюбие, духовность, умение прислушиваться к родовой памяти, уважение к старшим, к предкам. Задача по этой цифре: сохранять преемственность между поколениями, передавать традиции и ритуалы. Важна высокая духовность, нацеленность на работу и её результат.

Для сравнения давайте посмотрим Екатеринбург. Его число 7 тоже даёт и организованность, и рациональность, но вместе с тем склонность к определённому поиску знаний, связанных с тайнами, эзотерикой. Люди могут быть склонны к рефлексии, ориентированы на свой внутренний мир, поэтому тут можно увидеть как мудрость, так и уныние, пессимизм, догматизм.

Людям в таком городе сложно жить семейными ценностями, для них сложна общность, и они могут оставаться разрозненными, ориентироваться в первую очередь на себя. Они менее приспособлены к совместному быту, чем люди из города с цифрой 4. Конечно, в таком городе будет больше развита торговля — можно ждать много торговых центров, книжных магазинов, но, несмотря на активность, люди будут стремиться к уединению и размышлениям.

Первая буква названия: Е, цифра 6. Добавляет склонность к эстетизму, красоте, стремление к культурной жизни. Люди сосредоточены на себе и желании посещать культурные места.

У Новосибирска и Казани цифра города 5. Такие города очень жизнерадостные, позитивные. Много энергии торговли, бизнеса, творчества. Люди активные, инициативные, разные. Стремятся к знаниям, успеху и власти, и всё это окружено энергией свободы. Жители тут более весёлые и позитивные, активные. Такие города притягивают много туристов. Всё это даёт число 5. Но помним, что Екатеринбург и Новосибирск — это города мужского типа, и мы уже говорили, что в этих городах больше развита духовная жизнь, люди стремятся к духовности и самопознанию, тогда как Казань и Пермь — города женского типа и в них высоко развит практический интерес и практический подход к жизни. Людям важно трудиться, получать достойное вознаграждение за труд. Это материальные города, и нужно жить в определённом согласии с материальной составляющей.

Можно ли переломить предопределённость в развитии города?

Речь идёт не о том, чтобы переломить ход истории и переломить ход развития города; скорее, нужно понимать, что в развитии города есть некая цикличность, принимать её и спокойно к этому относиться. В период, когда город предрасположен к развитию промышленности, желательно заниматься именно развитием промышленности и не пытаться искусственно подстёгивать развитие в других сферах — когда настанет подходящий период, развитие пойдёт само, и нужно будет лишь направлять его и поддерживать.

Но, разумеется, если появляется грамотный руководитель, то он несёт определённую энергетику. Человек, который руководит и несёт ответственность за происходящее в городе, определённым образом влияет на события. С точки зрения нумерологии и для человека, и для города нужно построить числовую матрицу. Они определённым образом соединяются и обмениваются энергией. Например, в сонном и пассивном городе энергичный и активный руководитель привнесёт свою энергию, и можно ждать заметного роста в каких-то сферах городской жизни. Либо наоборот, если в энергичный город приходит пассивный, консервативный, очень спокойный руководитель, то и активный город замедляется в своём развитии.

Эксперт эниостиля

Екатерина, эксперт эниостиля :

— В эниостиле есть понятие квадры (или энио-типа), всего их четыре. У каждой квадры свои ценности, ради которых она готова перевернуть мир.

К примеру, представители первой квадры, такие как Пётр I, — реформаторы. Они за свободу любой ценой, движение, революцию, всё старое сломать, а вот построит пусть кто-нибудь другой. К этой квадре относится Санкт-Петербург, город революций, митингов и протестов.

Вторая квадра — это квадра жёсткости. Типичные фразы-символы: «Я начальник, ты дурак», «Без бумажки ты букашка». Именно к этой квадре относится город Пермь.

Ей соответствуют самые жёсткие люди, которые порой переходят от жёсткости к жестокости. Это квадра, которая внедряет идеи, устраняя препятствия на своём пути. Если вторая квадра что-то задумала и решила, она пойдёт по головам и растолкает препятствия локтями.
Иначе говоря, это квадра борцов за идею и укрепление нового уклада. Она стремится из хаоса создавать хорошо организованные и защищённые от внешних посягательств миры. Представители второй квадры: Сталин, Гитлер. И город Пермь. Бывший Молотов.

Тут не будет множества идей, здесь будет некий порядок и некая стабильность — как в тюрьме. Только если в тюрьме и в армии есть устав, правила и основанные на них причинно-следственные связи, то в Перми логики нет, это тюряга с особым режимом.

Пермь — город янский (мужской), город жёстких энергий. Причём в эниостиле нашего города нет денег, это город не про деньги. Он больше про статус, про показуху. Если посмотреть, какие машины ездят у нас по улицам, это невероятные понты, но если их копнуть, они в кредитах, в лизинге и так далее. Город гоп-стоп. Сериал «Реальные пацаны» не мог быть снят в городе другой квадры.

Это город не про жизнь, не про комфорт, не про улучшение качества жизни, не про духовный рост. Тут нет глубоких смыслов, вторых планов: всё просто, прямо и понятно. Жизнь во второй квадре — это практичность и деловитость.

Пермские люди собираются по сути дела, а не просто так. Это не город идей, не город философии, тут всё по делу.

Наш город реализует модель созависимых отношений: одна часть населения выступает в роли жертвы, другая — в роли насильника, и обе получают от этого извращённое удовольствие и множество вторичных выгод. Город истязаний и страданий, примерно как Отелло и Дездемона, садист и мазохист.

Предыдущий губернатор Пермского края относился к другой квадре и не вписывался в энергообмен этого места. Он принадлежит к первой квадре, которая про «всё разрушить и уехать». В принципе он это и сделал. Сейчас на его место пришла вторая квадра, новый губернатор понемногу восстанавливает из руин.

Энергетика нашего города может строить заводы и пароходы, может захватить власть, даже победить войну. Вообще эта квадра очень военизированная, не боится войны — не зря тут размещены оборонные заводы, военка, тюрьмы, всё устрашающее.

Но город по энергетике не может создать ничего принципиально нового. Он хорошо умеет реализовывать, но не может придумывать. Город на короткую дистанцию, если есть какие-то цели, то их надо быстро взять, нахрапом, на прорыв, особенно не вникая.

Россия в целом тоже относится ко второй квадре, поэтому Пермь — это наша страна в миниатюре, её типичный представитель.

Архитепический психолог

Ксения Будина, архетипический психолог , исследователь мира причин, маг осознавания:

— У каждого города свой миф и сравнивать динамики городов можно сравнивая их мифы.

Пермь и Екатеринбург часто сравнивают, словно двоюродных братьев или друзей-однокурсников, опираясь на сходство уровня потенциала, территориальное, историческое сходство и общность фигур и процессов, стоявших у их истоков. Однако же два эти миллионника построены на местах с разными архетипическими потоками, а также они прошли через разные вехи событий. Как итог, у этих двух городов разные мифы, исторические контексты, судьбы и приоритеты — как следствие, разные динамики.

Пермь это город-промышленник с языческими корнями. Это место закрытых производств и ссылок, тайн и накопления коллективного напряжения. Атрибуты его атмосферы — пермский звериный стиль, природная магия и чутьё, тотемизм, ориентированность на практические, земные, глубинные процессы и ценности, защиту нижних богов и заводскую брутальность. Инертность истинной, шаманской интуиции, связь с природными силами и владение природными богатствами в ущерб скорости развития малого бизнеса, сферы обслуживания, туризма, сервиса, а также образовательно-культурной среды — вот специфика города на Каме. Духовного и интеллектуального развития она не отменяет, но делает его специфическим, приземлённым, осязаемым.

Екатеринбург же, несмотря на свои промышленные корни, в большей степени город-интеллектуал, менталист, бизнесмен со столичным флёром развития, перфекционизма и выхолощенности, присущей архетипической атмосфере Аполлона — греческого божества разума — и Гермеса-Меркурия — бога торговли и коммуникации.

Можно обратить внимание на разницу гербов Перми и Екатеринбурга, ведь герб является выражением сути города, герб влияет на город и является частью коммуникации территории с миром, её послания. Акценты, связанные с возобладанием христианского просвещения над дикостью, выраженные в образе медведя с Библией на спине на гербе Перми. И совершенно иные акценты на гербе Екатеринбурга, ясно указывающие на столичный статус муниципалитета и содержащие символы Европы и Азии, и цвета, указующие на широту территории Урала, богатство природы (малахитовый) и изобилие (золотой цвет). Кстати, у Екатеринбурга, как известно, на гербе тоже сначала был медведь с книгой, но в 70-х он был заменён на новое изображение — на мой взгляд, судьбоносное.

Пермь во многом осталась промышленной территорией с языческими корнями, несмотря на безусловные трансформации, а в Екатеринбурге промышленность развивалась параллельно с образованием, активно начались инвестиции крупного бизнеса в малый, в том числе в сферу обслуживания, туризма, и акценты сместились в сторону расширения и инвестиционной привлекательности.

Я бы описала эти два города как двух родственников с разной психикой и обусловленностью.

Глава города

На одних этапах развития городу нужны управленцы, воплощающие в себе недостающие территории качества. Например, когда промышленному центру требуется развитие культуры, науки, просвещения, мэром может стать новатор со стороны, катализатор перемен. На других отрезках пути, когда требуется усиление и стабилизация, нужен «свой» градоначальник, который будет действовать в слиянии с территорией, в её интересах, смыслах, призвании.

Глава города всегда приходит по запросу эгрегора (группового биополя) города и, занимая кресло, он автоматически принуждается служить текущим интересам и потребностям эгрегора места. Если градоначальник по каким-то причинам сопротивляется потоку, он получает своего рода «печать несоответствия», системную блокировку и тяжелейший откат после снятия или ухода должности. Назвался груздем — полезай в кузов. А лучше не называйся, если кузов не твой и не хочешь в дальнейшем оказаться за бортом реализации.

Обычно, если менеджер пришёл не в запрос, а был посажен извне, через кумовство или ещё каким-то кривым путём, то долго он не задерживается на должности или приносит городу вред, совершая ошибки из-за непонимания чаяний и специфики территории.

Люди и их проекты

Живущие в городе люди, безусловно, могут повлиять на него, если они, во-первых, уважают и понимают город и силы, стоящие за ним, резонируют с ним на психическом уровне, совпадают по уровню силы и, во-вторых, будут двигаться с волною, в синергии, а не в категоричности и конфликте, ловить возможность реализовать инициативу, когда открывается «окно».

Проект не получит материализации в Перми, если он инфантильный, сырой или исходит от людей, которые в ярком конфликте с характером города, его эгрегором. Либо эта инициатива несвоевременна для ритма города, идёт слишком вразрез с его стратегиями развития или, наконец, угрожает чувству безопасности жителей. Да, механизмы выживания в Перми усиленные — это факт. Есть закапсулированность. Но сила города, соединённая с совокупностью зрелых намерений, осознанных действий и усилий, как раз может позволить создавать мощные и реальные инициативы и преобразования.

Ведический астролог

Ольга Дубровина, ведический астролог и нумеролог, основатель Международной Академии ведической астрологии «Ganesha»:

— У каждого города, как и у человека, изначально есть натальная карта, по которой можно увидеть определённые планетарные воздействия. Город живёт согласно своей натальной карте, это некий набор характеристик, заданных городу при его основании. Можно сказать, что это характер города или дух, уникальный и неповторимый. Таким образом, каждый город развивается по собственным законам: и его финансовая среда, и культурная среда, и взаимоотношения людей в городе, и прочие сферы городской жизни. Все эти закономерности можно увидеть в натальной карте.

Есть и второй фактор, который важно учитывать в динамике: это транзиты планет, которые двигаются по небосводу и переходят из знака в знак, влияя на происходящее в городе на текущий момент.

И третий влияющий планетарный фактор — это периоды планет. Например, в определённый момент у города может кипеть культурная жизнь, в нём активно развивается культурная инфраструктура, возникают новые направления, сообщества. В другой период в этом же городе будет период застоя в культурной сфере, но возможен скачок в других сферах. Такое чередование развития и стагнации объясняется планетарными периодами. Периоды воздействуют на город в течение длительного времени: от 6 до 20 лет. Соответственно периодам трансформируется энергия в городе.

Теперь посмотрим астрологическую карту Перми.

У каждого города есть восемнадцатилетний цикл, связанный с лунными узлами. Интересно, что именно сейчас Пермь переживает возвратный транзит. Что это значит? В такой период заканчивается определённый цикл, чтобы начался новый.

В марте 2022 года у Перми начинается новый цикл. Сейчас идёт некое завершение прежнего и начало нового. У Перми огромный потенциал духовного роста, умения принимать жизненные ситуации. В карте мы видим йогу, которая подтверждает, что с марта 2022 года начнётся новый цикл развития города, в котором будет активный рост, реализация новых проектов, улучшение качества жизни горожан.

Сейчас важнее всего понять, что из старого должно отмереть, а что должно трансформироваться в рост и развитие в наступающем цикле.

Честно говоря, мне ближе прямая практическая деятельность. От неё я получаю наибольшее удовольствие: проводить занятия с детьми, мастерить скворечники — идеально просто бродить по лесу и делиться той любовью, теми знаниями, которые есть. Но многие вопросы в области охраны природы нельзя решить такими простыми действиями, они лежат на уровне министерств и на уровне главы региона. Поэтому я не отказывался и не отказываюсь от участия в различных советах.

Но уже сейчас я понимаю, что общественный совет при минприроды, например, — это только механизм контроля текущей работы министерства, но не её корректировки. Мы имеем право подавать предложения в повестку министерства, но в силу загруженности системы это право становится формальным. Кроме того, я увидел, что совещательные органы имеют приоритетные темы для работы, и здесь экология до сих пор проигрывает: опросы обманутых дольщиков, строительство школ, садиков имеют больший приоритет. Когда я вошёл в общественную палату, я сразу же предложил вынести экологию отдельным блоком, чтобы избежать этой конкуренции тем. Но моё предложение не было поддержано.

Поэтому я и предложил создать совет по экологии при губернаторе: решать надо с теми, кто решает, выходить сразу на главного. Первое заседание совета состоится 28 апреля, сейчас прорабатывается его повестка. Заранее сказать, насколько эффективным будет совет, нельзя, но хорошо уже то, что этот совет создан и вопрос вынесен на уровень главы региона. Потому что при предыдущем губернаторе это было в принципе невозможно, его не интересовала тема экологии. По крайней мере, со стороны это выглядело так.

Свою роль во всех этих структурах я вижу как проводника. Одна из задач «Общества охраны природы» — посредничество между государством и обществом, то есть мы выражаем интересы общества, доносим их до государства. Именно так я и действую.

Вы считаете правильно выстраивать работу с краевой властью, а не городской, даже когда речь идёт о городской экологии?

Многие городские вопросы можно решить на уровне губернатора, и это будет быстрее, эффективнее. Тем более, что у действующего губернатора есть заявленное желание заниматься экологией. А, допустим, для мэра это вряд ли приоритет. Кроме того, в городской консультативный совет по экологии, природопользованию и ответственному обращению с животными без владельцев я тоже вхожу. Это хороший орган, он почти полностью общественный, и там я тоже задаю свои вопросы. Но есть проблемы, которые предпочтительно решать на уровне края.

Насколько, на ваш взгляд, велика роль общественности в решении экологических проблем, какие задачи она может решить, а какие точно нет?

Есть три силы: государство, бизнес и общество. Бизнес по определению заинтересован в получении максимальной прибыли. Общество просто хочет пользоваться благами природы и гарантиями государства. Государство же должно как-то эти интересы балансировать. В этой ситуации задача общественников — оперативно актуализировать существующие экологические проблемы в глазах государства. Что мы видим сейчас на примере Шиеса, Куштау, нашего Черняевского леса: у бизнеса свои цели, а власть нередко принимает его сторону. Эту ситуацию нужно вовремя корректировать, и чем сильнее гражданское общество, тем лучше это получается.

Но не любой формат общественной активности даст нужный эффект. Трендом последнего времени стали «супергерои», которые позиционируют себя как спасители природы на локальной территории. С одной стороны, такие люди своей деятельностью высвечивают остроту проблемы. Но какую цель они при этом преследуют? Если они хотят на этом просто хайпануть, это уже другой вопрос. Поэтому история с Чистоменом и тому подобными героями для меня неоднозначна. Зачастую они не готовы к долгой, нудной, системной работе, а вся соль действительно значимых изменений — как раз в ней. Смысл не только в том, чтобы собрать мешок мусора, можно сделать так, чтобы мусора вообще не появлялось. Конечно, если каждый соберёт мешок, это будет заметно, но практика показывает, что у подобных примеров нет массовых последователей. Поэтому всё равно нужна работа другого плана.

А такие люди часто неспособны к конструктивному диалогу. Они считают, что всё плохо, что никто ничего не делает, но когда пермскому Чистомену предлагают взаимодействие — а я знаю, что ему предлагали — он отказывается. Для него важнее оставаться в позиции супергероя, которому можно донатить деньги, а он будет в одиночку бороться с мусором. При этом предпринимаемые другими усилия, в том числе государством, отрицаются. Я считаю, что это дискредитация образа эко-активиста. У меня к такому активизму очень неоднозначное отношение. Я всё-таки за системную, регулярную работу, которая может быть не так красиво выглядит, как отдельные креативные проекты, но именно она помогает в глобальном смысле.

Активисты, которые начинают со своими локальными проектами, постепенно делятся на две группы: одни рано или поздно вступают во взаимодействие с властью, другие идут на это минимально или вообще не идут. Похоже, ваша позиция в том, что первый путь всё-таки более продуктивный?

Я могу говорить на примере активизма в долинах малых рек. Благодаря тому, что в какой-то момент мы объединились и вступили в переговоры с властью, фестиваль «День рождения набережной» был переформатирован на реки в целом, а не только на Каму и набережную. И проект Зелёное кольцо возник благодаря этому же. Поэтому да, я считаю, что это продуктивный путь, хотя приходится слышать и упрёки в том, что мы взаимодействуем с «плохой властью».

Мне недавно написали: «Вы с „Единой Россией“, значит вы не с нами, нам не по пути». Причём у меня нет никаких отношений с этой партией. Я просто не совсем понимаю таких людей, ведь все мы так или иначе взаимодействуем с государством, если только не живём где-то в лесу, в землянке. Если ты этой властью недоволен, можешь попытаться её поменять. А применительно к экологическим вопросам я понимаю, что контакт с властью — это наиболее эффективный путь. К тому же «партия», «власть», «государство» — это абстрактные понятия, ты всегда имеешь дело с конкретным человеком. И в любой структуре есть люди, которые хотят тебе помочь, которые думают так же, как и ты. И именно через эту точку взаимодействия мы стараемся совершать преобразования, которые считаем нужными. Поэтому я не поддерживаю тех, кто говорит, что у нас вот всё плохо, все всё разворовали и продали. Нет.

Добавлю, что упрёки во взаимодействии с «Единой Россией» существуют, потому что это партия власти. Будь на её месте КПРФ или ЛДПР, отношение было бы ровно такое же. Поэтому мы работаем вот здесь с теми, кто готов работать по-настоящему, а не просто пиариться.

Ещё немного о политике через призму экологии. Вы были членом конкурсной комиссии по отбору кандидатов на должность главы Перми, слышали доклады каждого. Звучала ли в них тема экологии?

Да, тема экологии прозвучала практически у всех, кроме одного. Это говорит о том, что на такой должности человек не может игнорировать вопросы экологии. Большинство зацепилось за Черняевский лес и за малые реки, отчасти потому, что многие из них общались с эко-активистами — кто-то с позитивной стороны, кто-то с негативной, как мэр Алексей Дёмкин, когда был ещё депутатом гордумы и директором ПЗСП. Он с ними столкнулся и теперь тоже понимает: они есть и приходится с этим считаться. С другой стороны, я понимаю, что для многих политиков эта проблема заканчивается лозунгами, а всей её глубины они не знают.

Исключением был Эдуард Хайруллин: он об экологии не сказал ни слова — всё экономика, экономика, экономика. К сожалению, люди часто не видят связи между экономикой и экологией. Простой пример — коронавирус, который возник из-за экологической проблемы, если мы придерживаемся официальной версии. Так экологическая проблема в краткие сроки обрушила многие сферы экономики. Другой пример — катастрофа на Норникеле; в Пермском крае — Кизеловский угольный бассейн, где загрязнены сотни километров рек. Все эти экологические проблемы тесно связаны с экономикой. И эти проблемы только начало, если мы не пересмотрим свой взгляд на отношения экологии с экономикой и не начнём действовать уже сейчас.

Да, благодаря усилиям общественности в последние годы тема городской экологии стала более популярной, чем была, и даже попала в лексикон политиков. В какой степени за этим интересом, за этой риторикой стоит пиар, а в какой — реальные дела или, по крайней мере, реальные намерения?

Это сложный вопрос, потому что мы понимаем, что сейчас редкий политик будет совсем избегать вопросов экологии. Уж если об этом говорит президент, значит и другие политики тоже должны как минимум это повторить. И с одной стороны это хорошо, но с другой — выяснить, был ли это предвыборный ход либо это убеждение самого человека, можно только после того, как мы увидим какие-то конкретные действия. Причём независимо от того, выбрали его или не выбрали, потому что это люди публичные и их деятельность в любом случае видна.

У нас в городе есть очень яркие примеры. Например, депутат гордумы Михаил Черепанов, в округе которого находится участок возле ДКЖ, где РЖД собирается возводить гостиницу. Сначала Черепанов появляется в сюжете на телевидении, в котором говорит, что лес — наше всё, а потом в думе голосует за строительство гостиницы и, соответственно, за вырубку леса. Ну это что такое? Это надо выносить на всеобщее обозрение, он же избранник народа, политик.

Как будет с новым главой города, тоже очень интересно. Естественно, в своём предвыборном докладе он включил вопросы экологии в повестку, но сейчас на словах никто не скажет, что «я приду, чтобы вам было ещё хуже дышать и все леса повырубаю». А как будет в реальности, неизвестно. Получается, что весь этот вопрос проявляется конкретными практическими действиями. А что вы, собственно, для этого делаете? Либо сейчас, либо будете делать. Ну хотя бы на уровне посещения тех же общественных слушаний, услышать хотя бы мнение людей, а не то, что вам доложили ваши подчинённые, — хотя бы это соблюдать надо. Потому что, на мой взгляд, сейчас основная проблема в том, что власть работает по старым шаблонам, каким-то советским лекалам, когда реальное мнение людей не хотят слышать. Либо есть какие-то «лучшие люди города», которые говорят за всех, либо полное игнорирование, как было с публичными слушаниями по Черняевскому лесу. Люди однозначно высказались «против», а представители администрации не только допустили ряд нарушений при проведении слушаний, но и по по итогам вынесли вердикт, что мнение населения несущественно, А что тогда существенно?

Если говорить про губернатора, он обещал следить за экологической повесткой и я не могу сказать, что он этого не делает. С его приходом ряд тем сдвинулись с мёртвой точки. Назначение Дмитрия Андреева на должность начальника городского управления экологии уже кардинально меняет ситуацию в том смысле, что на посту «главного эколога» появился опытный человек, которому реально не всё равно.

Понятно, что нельзя требовать от политиков высокого уровня, чтобы они разбирались в каждой детали, для этого нужны специалисты, которых они могут назначать, передвигать. В этом их задача как управленцев высшего звена.

Тем не менее, пока усилий активистов явно недостаточно, чтобы решить проблемы городской экологии. В чём загвоздка?

Есть следствия, а есть причины явлений. Вот причины сегодняшней экологической ситуации лежат в области экологической культуры. Мы можем работать со следствием, из года в год бодро убирая мусор по весне на субботниках. А можем работать с культурой населения, чтобы оно понимало, что можно не только убирать, но и меньше мусорить. Это касается не только повседневной жизни, но и проведения массовых мероприятий, переоборудования производств и так далее.

Экологическая культура складывается из экологического сознания, то есть понимания правил поведения, и реальных действий. К сожалению, понимание часто может быть, а конкретных действий нет.

Здесь есть важный сдерживающий фактор: экологическая культура быстрее формируется при достижении определённого уровня жизни. И если сейчас больше 70 % россиян живут на грани и за чертой бедности, трудно требовать от них экологического поведения — они просто выживают. Второй момент, за счёт которого у нас буксует экологическая культура, — это сырьевое проклятие. Мы до сих пор живём в убеждении, что ресурсы можно черпать и добывать и это никогда не кончится.

Как формировать экологическую культуру? Есть проверенные методы других стран — кнут и пряник. Необходимо адекватное наказание на все уровнях: от чиновника, который вступил в сговор по продаже природных ресурсов, до гражданина, который выкинул фантик в неположенном месте. Если система штрафов работает эффективно, люди будут задумываться. А пряник в том, чтобы давать возможность пользоваться благами природы, но не только как потребителю, а предлагать и другие формы, которые ставят человека в позицию осознанного пользователя. Я имею в виду различные экопросветительские практики: экскурсии, экологические соревнования, занятия с детьми, тематическая литература. Мы стараемся это внедрять.

Система кнута в России пока не работает...

— Не очень. И это как раз тот вопрос, на который общественники могут повлиять лишь очень ограниченно. Мы стараемся помогать, но здесь многое зависит не от нас. Потому что если штрафы незначительные, то никогда не будет бизнес на них реагировать, им проще будет эти штрафы платить и дальше загрязнять. И здесь мы можем, конечно, подавать предложения, но всё равно для кардинальных изменений нужно государство.

Отличаются ли представители разных поколений, социальных статусов, полов по уровню экологической культуры?

С одной стороны, любой ответ на вопрос будет обобщением, всё равно в каждом сегменте есть разные люди. Нельзя сказать, что все семидесятники за экологию или все женщины за. Но есть всё-таки определённые закономерности, которые прослеживаются. Например, наша целевая аудитория — это женщины 25-55 лет. Во-первых, их в принципе больше. Они более отзывчивы к этим вопросам, в том числе за счёт того, что у них, как правило, есть дети или внуки, и им не всё равно, что останется будущим поколениям.

С точки зрения социального статуса я уже говорил: если человек озабочен тем, чтобы дожить до следующей зарплаты, ему просто некогда об этих проблемах думать. Дай бог, если он не будет мимо урны бросать. Но те люди, у которых появляется добавочное время, добавочный доход, уже готовы рассмотреть вопросы экологии. Они являются пользователями экотакси, приходят на наши мероприятия и готовы платить, если это не бесплатно.

Есть и поколенческий фактор. Сейчас в нашей стране в основном глобальные решения принимают люди, которые формировались в 90-е, — начиная с президента. А для тех лет была характерна борьба за ресурс, из тех времён подход, когда успешность оценивается количеством присвоенной собственности. И этот подход в людях того поколения уже не поменяешь, поэтому некоторые вопросы с ними бесполезно обсуждать: у них такая система ценностей, выстроенная, проверенная, для них она работает.

А молодое поколение в других реалиях растёт, у них другие ценности, для них мир, благодаря интернету и открытым границам, стал маленьким, обозримым для каждого. Они видят и глобальные проблемы, от которых уже нельзя закрыться и сказать, что они нас не касаются. Но мы не можем делать ставку только на тех или на этих, наша задача — взаимодействовать со всеми. Потому что, к сожалению, решение часто принимают представители первой группы, к тому же значительная часть молодёжи поддерживает эту историю, поскольку они не рвутся к власти, видят ценность жизни в другом.

Итак, форматов экозащитной деятельности много, почему вы выбрали действовать через общество, а не создали свой проект? Вообще почему защита экологии стала вашей основной, профессиональной деятельностью?

Немного моей биографии. Я заканчивал Пермский госуниверситет по специальности «ихтиолог» и затем около 10 лет отработал по этому профилю — в институте рыбного хозяйства и океанографии на Чукотке. Когда пришло время что-то менять в жизни, я понял, что эта узкая сфера перестала полностью отвечать моей мечте: интереснее взаимодействие с детьми, воспитание и выстраивание экономических отношений в экологии. При этом у меня никогда не было личных амбиций, мне было важно найти способ наиболее эффективно делать то, что я считаю важным. «Всероссийское общество охраны природы» как раз было таким способом, у него были все плюсы, кроме одного: большой накопленный долг и разваленное управление в региональном отделении — единственным выходом тогда видели банкротство. А на мой взгляд проблема была не в том, что там долг, а в том, что организация не развивается, и у меня получилось справиться с этой проблемой, хотя пока не так эффективно, как хотелось бы.

И сейчас у организации сохранился определённый костяк в лице профессоров университета и других людей, обладающих огромным опытом, с которыми мы общаемся, выстраиваем конструктивные отношения, консультируемся. С другой стороны, пришли новые люди — моя жена, с которой мы с университета всё делаем вместе, младшая дочка сейчас помогает на мероприятиях, друзья, которые в тот период меня поддержали, многие другие неравнодушные люди.

Но круг решаемых нами задач очень широк, поэтому не хватает партнёров не из числа специалистов, а просто людей, которые понимают, адекватно оценивают ситуацию и хотят действовать системно при нашей поддержке. Мы же ОБЩЕСТВО охраны природы. В наши ряды можно вступить в один клик у нас на сайте, получить рекомендации и начать эту деятельность, если у вас во дворе, в микрорайоне, в деревне есть какие-то экологические проблемы и вы хотите их решить.

Та же проблема и с бизнесом, и с политиками. Есть те, кто помогает, кто-то совершенно бескорыстно, кто-то на взаимовыгодных условиях. Но количество таких партнёров гораздо меньше, чем хотелось бы. Я имею в виду и благотворительность в том числе. Проблемы экологии не настолько эмоционально воспринимаются, как, допустим, больной ребёнок. Там всё понятно, надо ему помогать. А в теме экологии очень много завязано вопросов экономических, политических и считается, что государство с этим само разберётся. А оно не разберётся, такие проблемы решают всем миром.

За счёт чего живет «Общество охраны природы» в Пермском крае?

Я сразу ставил перед собой задачу сделать некоммерческую организацию самоокупаемой и даже доходной. Про НКО часто думают, что они живут на гранты, но для меня гранты — это некий базис, на котором нужно создавать продукты для осуществления дальнейшей деятельности, в том числе коммерческой, которая была бы востребована. Мы стараемся поступать именно так. То есть мы берём гранты и создаём какой-то продукт, а дальше стараемся этот продукт уже продать государству, бизнесу и людям. Мы становимся партнёрами и соорганизаторами фестивалей, где наработанные, среди прочего, на грантах продукты мы продаём администрации. Они видят, что продукты хороши и за них готовы платить бюджетные деньги. Так же это происходит и с людьми — мы предлагаем коллективам свои продукты, занятия, мастер-классы, экологические соревнования.

Но хотелось бы привлечь и благотворительную поддержку вне грантов. К сожалению, это пока получается не очень хорошо. Во-первых, мы сами недостаточно представлены в информационном пространстве, во-вторых, как я уже говорил, тема экологии меньше цепляет, чем больные дети, кошки и собаки. Среди тех, кто жертвуют на «экологию», многие выбирают Гринпис, WWF, просто потому что они хорошо раскручены.

Сейчас наши доходы примерно поровну состоят из грантов и поступлений от хозяйственной деятельности, и это уже хорошо. Возможно, в других сферах НКО так и не получится, например в отношении маломобильных людей. Но экология, я считаю, — достаточно экономически конвертируемая область, где можно работать и без оглядки на гранты.

— Начну издалека. Когда я заканчивала школу, то не понимала, кем хочу стать. Родители говорили одно, учителя — другое, друзья — третье. В 16-17 лет хочется быть творческим человеком. А тебе говорят, что нужно идти на экономиста или юриста, чтобы зарабатывать. Но ты совсем не понимаешь, что востребовано на рынке труда. И в школе тебе никто не рассказывает, что сейчас не нужны юристы и экономисты, а нужны люди, которые могут «двигать» биотехнологии или нейротехнологии. Мы объединились и решили обсудить эти проблемы с большой индустрией.

А мы — это кто?

— Это команда экспертов и консультантов — люди, которые интересуются будущим рынка труда. Бэкграунд у всех людей разный. В команде есть кандидаты экономических наук, кандидаты физико-математических наук. А я магистр международных отношений.

Мы привлекаем людей из разных регионов России, чтобы они узнавали о востребованных профессиях и трендах на рынке труда. Чтобы узнавали, чему учиться и какие навыки развивать, чтобы быть в мировой повестке. Поэтому в команде есть много педагогов и учителей, которые занимаются профориентацией.

Сейчас мы активно сотрудничаем с регионами. Сделали «Атлас новых профессий» для Калужской области. А сейчас будем делать его для Пермского края.

На основе чего эксперты делают выводы, какие профессии будут актуальны в будущем?

— Мы работаем с глобальной повесткой. Сначала мы анализируем глобальные тренды. Автоматизация, информатизация, экологизация и глобализация. Понимая, что происходит в мире, мы примеряем их на конкретную отрасль. Например, благодаря автоматизации и цифровизации в образовании появились цифровые платформы. Поэтому люди должны уметь не только проектировать цифровые платформы, но и обучать других людей. Так возникла новая специальность, на которую до недавнего времени не обучали ни в одном педагогическом вузе.

Это вы про какую специальность говорите?

— О тьюторах. Это не учителя, а люди, которые сопровождают обучение. Они помогают обучаться, вместе с ребёнком строят индивидуальную траекторию обучения. В Московском педагогическом университете уже появилась специализация тьюторство.

Вот мы говорим об автоматизации, информатизации и глобализации. Но наиболее востребованными специальностями в России остаются повара, водители, охранники и бухгалтеры. Почему?

— Это всё не от хорошей жизни. Скорее всего, это люди, которые выросли в 90-е, когда разрушилась плановая экономика и государство, которое являлось заказчиком специалистов, перестало выполнять свои функции. И это поколение осталось без видения будущего. Но если государство или ещё кто-то не говорит вам, что вы должны стать инженером, это классно! У вас есть целый спектр возможностей. Но даже в нулевых, когда я училась в школе, нам про этот спектр возможностей ничего не рассказывали. Мне говорили: «Аня, не сходи с ума, зачем тебе учиться на педагога и получать мизерную зарплату!» Никто же не знал, что через несколько лет появится цифровые платформы.

Горизонт возможностей — это хорошо. Но разве в России работают социальные лифты?

— Сейчас вы можете жить в деревне Пермского края и, если там есть интернет, работать на глобальную корпорацию. Или, не имея высшего образования, работать в хорошей компании. Поэтому социальные лифты есть. Многие недооценённые профессии актуализируются — те же педагоги. В московских вузах сейчас конкурс в педагогические вузы заметно вырос.

Какие сейчас есть тренды на рынке труда?

— Есть отрасли, которые испытывают настоящий бум. Например, здравоохранения. Заменят ли медсестру или врача робот? Низкоквалифицированный труд роботы заменить могут. Человек — это очень дорого. Он будет болеть, вступать во взаимоотношения с другими людьми, приходить в плохом настроении на работу. И всё это будет сказываться на его трудоспособности. Робот не будет опаздывать и будет трудиться 24 часа в сутки.

Автоматизация коснётся всех отраслей, в том числе и медицины. Мы уже видим, что операции проводятся дистанционно. Когда одни хирурги находятся в Израиле, а другие — в России. Развивается и телемедицина. Это значит, что возможно не нужно инвестировать средства в больницы для удалённых уголков. Вполне возможно, что медицинские услуги можно получить с помощью телемедицины, а в серьёзных случаях транспортировать пациентов в больницы.

То же самое касается образования. Возможно, не нужно для небольших населённых пунктов строить отдельные школы. А можно сделать цифровые платформы и отправить одного тьютора, который бы помогал детям пройти на них обучение.

Понятно, роботы отберут работу у охранников. А люди, в каких областях будут заняты?

— Это очень сложный вопрос. На него нет однозначного ответа. В Скандинавских странах попробовали сделать базовый доход, ведь рано или поздно труд будет автоматизирован. Сейчас нужно понять, чем может заниматься человек. А для этого нужно обеспечить ему финансовую подушку.

Роботы нас полностью не заменят. Но в ближайшие года мы должны будем научиться сотрудничать с роботами и искусственным интеллектом, чтобы быть продуктивными. Искусственный интеллект — это возможность избавиться от операционной деятельности. И больше заниматься созиданием и креативной деятельностью.

Автоматизация будет постепенной, это не одномоментный процесс. Взять вашу сферу — журналистику. Искусственный интеллект способен генерировать новости, но писать журналистские расследования или делать интервью пока нет.

То есть журналистика будет жить?

— Конечно! Попробуйте поговорить с Siri. Она бы не брала у меня интервью и не проблематизировала меня. А вы пытаетесь встать на мою позицию, проявляете эмпатию, чтобы узнать то, что вам нужно.

Вы говорили про глобализацию и возможность работать даже в глубинке на транснациональные корпорации. Но миграционный отток из Пермского края высокий. Люди уезжают в хороший климат или туда, где можно найти работу.

— Да, пока это так. Я сама родом из Калужской области. Москва «высосала» из области всё самое лучшее. Даже если люди продолжают жить там, они хотят работать на московскую экономику. Поэтому регионам нужно создавать точки притяжения. Почему человек должен жить в Перми? Потому что здесь самая классная инфраструктура для детей. Или есть творческие мастерские. Или хорошая экология. Или дома высотой не выше пяти этажей. Кстати, для меня это актуально, поэтому я не могу жить в Москве.

А где вы живёте?

— В последние пять лет я не привязана к определённой локации. Я могу работать дистанционно, поэтому постоянно путешествую. Когда мне нужно пожить в хорошем климате, я еду на юг. Сейчас я нахожусь в Санкт-Петербурге.

Какие навыки и умения будут актуальны в будущем?

— Во-первых, нужно иметь информационную грамотность. Во-вторых, обладать креативностью, чтобы не мыслить в рамках и придумывать альтернативные пути. В-третьих, иметь критическое мышление.

Наша команда ещё выделяет осознанность действий и навыков. Выбирая профессию осознанно, понимая свои желания и способности, ты будешь счастлив в деятельности, даже если работаешь по четыре часа в день. А когда ты делаешь неосознанно и на автомате, лишь бы отсидеть на работе восемь часов, это становится большой проблемой.

В детстве нам говорили, что у нас будет нормальная работа с 9:00 до 18:00 и ежемесячный заработок. Но оказалось, что работа не ограничивается рабочими часами. А порой необходимо думать, каким образом можно ещё заработать.

По сути, вы говорите о том, что труд становится прекарным (прекаризация труда — переход от постоянных гарантированных трудовых отношений к неустойчивым формам занятости, ведущий к практически полной потере работником социально-трудовых прав, в том числе занижение заработной платы, отсутствие оплачиваемого отпуска, больничного листа и других социальных завоеваний — Прим. ред.)?

— Грань между жизнью и работой сейчас размыта. В книге «Креативный класс» Ричард Флорида пишет, что новое поколение ищет не только деньги, а ценности. Мы хотим делать что-то значимое, мы хотим оставить след в истории. Причастность к этому классу я ощущаю и хочу вовлечь в нашу деятельность как можно больше людей.

Многие родители всё-таки предостерегают своих детей от творческих профессий. Ну зачем быть актёром, если, став программистом, ты заработаешь гораздо больше. Для меня это странно. Пусть будет актёром, но при этом знает, что есть тренды, которые сейчас изменяют эту профессию.

Если подросток хочет быть врачом, это тоже прекрасно. Но можно подумать, а точно ли стоит быть терапевтом, а не программистом, который создаёт цифровые платформы для врачей.

Будьте тем, кем вам хочется быть, но имейте в виду глобальные тренды, которые влияют на вашу будущую профессию. Современный мир очень подвижен. Поэтому за свою жизнь можно поработать в разных отраслях.

После короткой экспозиции авторы погружают зрителя в практически бытовые будни концлагеря. Зритель, не избалованный холокост-драмами, удивится, мол, чего тут смотреть, где же зверства и всё такое. Но дьявол, как говорится, в деталях, а настоящее зло в обыденности, поэтому наблюдать за взаимоотношениями некартонных нацистов, пытающихся строить личную жизнь в концлагере, не менее интересно, чем следить за тем, как Жиль каждый раз выпутывается из всё более безвыходных ситуаций, пока где-то на фоне происходит та самая историческая правда, показывать которую в подобных фильмах требует жанр. Тем более, что при ближайшем рассмотрении становится ясно, что жизнь надзирателей едва ли в качественном смысле лучше жизни военнопленных. В какой-то момент, например, можно заметить, что, кроме начальника лагеря, мало кто верит в успешный исход войны, да и тот в финале, сжигая все документы, не выдерживает пронзительного взгляда бойкого немецкого солдата, зашедшего доложить, что офицерский состав спешно сбегает из лагеря.

Авторы фильма в самом начале честно говорят, что история «вдохновлена реальными событиями», тем самым освобождая себя от необходимости создания некоего фильма-документа. Хотя справедливости ради стоит сказать, что имена и фамилии упомянутых в фильме евреев реальны. Но чем больше смотришь фильм, тем отчётливее понимаешь, что отсутствие реальной основы было необходимо Перельману, чтобы сделать кино скорее не историческое, а эстетское, к которому он привык, работая в Голливуде. И у него это получилось.

Наблюдая за тем, как ловко Цофин следует правилам трёхчастной драматургической структуры, а Перельман манипулирует вниманием зрителя, остаётся только удивляться тому, куда могут привести одного из главных продюсеров фильма Илью Стюарта амбиции. «Уроки фарси» написаны и поставлены так, что вы практически наверняка сразу поймёте, чем закончится фильм, но это всё равно не спасёт вас от желания заплакать или посмеяться там, где это задумали авторы. Хорошо это или плохо в истории, за основу которой взята главная травма XX века, конечно, решать вам. Добавим к этому факту и тот, что Стюарт, заявивший о международных амбициях его кинокомпании, договорился с Белоруссией, чтобы фильм представлял страну на предстоящем Оскаре. Однако американская киноакадемия ответила очевидным отказом из-за отсутствия в фильме собственно самой белорусской речи.

В любом случае, если на предыдущий вопрос у вас не будет утвердительного ответа, то посмотреть фильм стоит хотя бы из-за абсолютно гениального дуэта Айдингера-Бискаярта, в котором равные по мастерству европейцы делают из драмы чуть ли не бадди-муви. В какой-то момент, например, Жиль предлагает Коху попрактиковаться в говорении на несуществующем фарси, и так зритель узнаёт о голодном детстве и причинах (совершенно, кстати, банальных) вступления в партию последнего. При этом Айдингер настолько тонко играет повара-конформиста, что в определённый момент его персонаж начинает вызывать неподдельную жалость, а уж финальная сцена так и вообще перестаёт казаться однозначной.

Сам же Жиль, благодаря таланту Бискаярта, проходит серьёзную трансформацию. От избранного пройдохи он постепенно проходит путь до человека, ощущающего на себе весь груз ответственности за тех военнопленных, которым повезло гораздо меньше, чем ему. Не зря авторы заканчивают фильм изящной сценой, в которой, уж простите за спойлер, Жиль перечисляет имена и фамилии 2840 евреев. И здесь же параллельно Кох попадает в неприятности на иранской таможне. Дело в том, что выдуманная версия языка фарси, которому Жиль учил Коха, состоит из последних слогов имён евреев, содержавшихся в лагере. Таким образом палач навсегда запоминает имена своих жертв и будет ими же наказан, а второй герой вписывает их в историю, когда выясняется, что журналы учёта военнопленных были полностью уничтожены нацистами.

Это стало своеобразной реакцией на трагедию, произошедшую в марте 2020 года в микрорайоне Висим, где нашли труп женщины. По версии следствия, она стала жертвой нападения безнадзорных собак. После на сотрудницу Управления по экологии администрации Перми завели уголовное дело по статье «Халатность, повлёкшая смерть человека».

Так насколько действенен способ Отлов-Стерилизация-Вакцинация-Возврат и стоит ли его придерживаться?

Сегодня спорят на эту тему: Дмитрий Андреев, начальник Управления по экологии и природопользованию администрации Перми, и зоозащитник, юрист Георгий Ситников.

— Я родился и вырос в Перми, закончил историко-политологический факультет ПГНИУ по специальности «история», затем магистратуру при кафедре Древней и новой истории России, а после — аспирантуру кафедры политических наук. То есть я специалист по политической истории России, но также занимаюсь и краеведением. С недавнего времени активно сотрудничаю с клубом «Пермский краевед», публикуюсь в «МК в Перми», где как раз поднимаю проблему сохранения историко-культурного наследия. Ещё преподавал историю в «Высшей школе экономики» как приглашенный преподаватель, а сейчас работаю в «Музее истории торговли на Центральном рынке», где организую и провожу экскурсии.

А что это за музей? Не сказать, что он у всех на слуху.

— Музей существует с 2013 года. Создан он был по инициативе руководства рынка и в течение нескольких лет пополнялся экспонатами. Он состоит из трёх частей: дореволюционный и советский периоды, а также выставка «Пермь историческая», созданная усилиями вашего покорного слуги. Я экскурсовод музея и веду бесплатные экскурсии для всех желающих, но прежде всего для молодёжи. Отдельно хочу рассказать про выставку: в ней собраны фотографии дореволюционной Перми, а также портреты бывших пермских губернаторов, учёных и общественных деятелей. Во время экскурсий я читаю лекции об истории нашего города, о памятниках дореволюционного зодчества и о тех, кто их возвёл.

Если посмотреть вашу страницу «Вконтакте», то может показаться, что предмет вашего интереса довольно жёстко ограничен именно дореволюционными зданиями. Тем временем, в Перми достаточно памятников и советский эпохи, в том числе зданий в стиле конструктивизма и советского модернизма, которые тоже пребывают в плачевном состоянии. Они не входят в сферу ваших интересов?

— Конечно, они тоже важны. Указанные здания советской эпохи имеют не меньшую ценность для города. И их также необходимо вовремя приводить в порядок, следить за их состоянием, хотя бы потому, что большинство таких зданий жилые. Есть, например, здание на Уральской, 110, которое нуждается в капитальном ремонте. Сносить его нельзя ни в коем случае: очевидно, что это нанесёт ущерб архитектурному разнообразию города. Хочется надеяться, что власти займутся среди прочего и этой проблемой, а само здание будет реконструировано.

Но всё же на дореволюционную архитектуру вы делаете явный упор. Связано ли это с чем-то, кроме самого факта её «дореволюционности», есть ли какая-то специфика именно в пермской архитектуре этого периода?

— Как минимум нужно отметить, что не каждый российский город может похвастаться такими хорошо сохранившимися улицами, как наши Сибирская и Монастырская. Это наследие, которое досталось нам от наших предков. Оно гораздо ценнее конструктивизма и советского модернизма. И мы, нынешнее поколение пермяков, обязаны сохранить это наследие для наших потомков. Иначе лет через сто на месте живописных купеческих особняков, доходных домов и дореволюционных учебных заведений будут возвышаться безликие небоскрёбы и торговые центры.

Может, был какой-то конкретный момент, когда вы осознали, что защита архитектурного наследия требует конкретных действий: например, уничтожение какого-то памятника, особо примечательного с вашей точки зрения.

— Отвечая на этот вопрос, вынужден заметить, что если «сильные мира сего» не предпринимают никаких мер по исполнению своих обязанностей, то нередко простые граждане сами берутся выполнять за них всю работу. Таких людей называют общественниками. Что касается сути вопроса, я всегда любил нашу старину и как историк, и как гражданин. В этом и сокрыта мотивация моей (да и не только моей) деятельности. Много памятников былой Перми было уничтожено почти за сто лет, и этот процесс не останавливается до сих пор. Ведь есть памятники, не внесённые в реестр объектов культурного наследия (ОКН). А если старинное здание не попало в этот реестр, то его вполне могут снести, как это уже недавно было с домом Судоплатова и домом купца Матвеева. И если вовремя не принимать меры и не привлекать общественность и городское начальство к решению этой проблемы, то, боюсь, к трёхсотлетию города мы лишимся многих памятников старины.

А если говорить именно про эмоциональное — есть ли, условно говоря, ваши любимые памятники? Дорогие не только как историку, но и по каким-то личным причинам, например.

— Что касается любимых мест и зданий, то, конечно же, это улица Монастырская и Соборная площадь, где уже не одно столетие гордо возвышается величественный и грандиозный Спасо-Преображенский кафедральный собор. Улица Сибирская — «жемчужина старой Перми», как я её называю: та часть, которая ближе к Каме. Из уничтоженных зданий назову Воскресенскую церковь, построенную в 1869 году на деньги простых крестьян в память об избавлении от крепостного права и взорванную в 1940 году.

Как и когда вы решили создать проект «Возрождение Перми»? Что этот проект представляет собой, какая деятельность ведётся в его рамках?

— Во-первых, мой проект — это ответная реакция на уничтожение памятников старины. Во-вторых, основная цель проекта заключается в донесении до населения через СМИ и соцсети истинного положения дел с памятниками прошлого. В-третьих, важная задача проекта — составление петиций на имя губернатора или главы города с просьбами уделить внимание тем или иным памятникам, особенно в канун юбилея краевой столицы.

А у петиций и писем есть эффект? Многие ведь в них попросту не верят.

— Да, это помогает. Недавний пример — дом купца Лаптева на шоссе Космонавтов, 25. Это здание не входило в реестр ОКН и его могли снести. Я писал про этот дом в «МК», пытался привлечь внимание общественности, размещая информацию про памятник на своей странице во «Вконтакте». Наконец, мои товарищи из числа неравнодушных пермяков составили петицию на имя нынешнего губернатора Пермского края с просьбой вмешаться в ситуацию. Это сработало. Здание внесено в реестр ОКН и будет сохранено для последующих поколений.

В качестве одной из целей вашего проекта вы, например, декларируете создание архитектурно-исторического заповедника. Что это такое, в каких границах он расположен? Какие конкретные действия нужно будет ради этого предпринять?

— Архитектурно-исторический заповедник — это очень условное название. Лично я, как историк, отношу в него те старинные здания, которые расположены на старинных частях улиц: Сибирской, Монастырской, Пермской, Ленина, в Разгуляе и на Соборной площади. Кроме того, к заповеднику относятся и здания, расположенные на других улицах, возраст которых составляет более сотни лет. Все здания, построенные до революции или в первые годы после неё, должны быть внесены в хорошо известный вам реестр ОКН. Это должно спасти их от исчезновения. Это и есть финальная цель моего проекта.

Вы скорее энтузиаст-одиночка или такой проект реализуется в команде? Кто в городе помогает вам в деятельности, кого вы можете считать единомышленником?

— Один в поле не воин. Я не одиночка, и мне помогают неравнодушные в этом вопросе граждане. Хотелось бы выделить местных активистов Либертарианской партии России (ЛПР) и лично руководителя местного отделения партии Максима Зверева. Не будет лишним упомянуть и членов клуба «Пермский краевед», журналистов пермских изданий, которые освещают проблему с сохранением памятников прошлого.

Вы сами, как я понимаю, скорее представитель консервативных кругов. В этом смысле ваше внимание к дореволюционной архитектуре понятно даже стилистически. А вот то, что на фоне прочих пермских сил в этом отношении выделяются именно либертарианцы, кажется немного неожиданным. Как так получилось, что вас объединило?

— Представители лидирующих партий так и не проявили никакого интереса к проблемам памятников архитектуры. Даже несмотря на то, что город готовится к трёхсотлетию. Например, в недавнем конкурсе по выборам главы города принимали участие два депутата, оба — представители хорошо известных партий. Интересно, что они лично сделали для сохранения наших памятников старины? Или, быть может, хотя бы попытались? Сильно сомневаюсь! Что касается ЛПР, то моё мнение таково: эта партия молодая в буквальном смысле слова. В пермском отделении состоит в основном молодёжь до тридцати лет. Эти ребята понимают: им в городе жить, учиться, работать, заводить семьи. Думаю, это и объясняет их активность. Кроме того, отмечу, что, помимо реальной поддержки моего проекта, либертарианцы — в частности, руководитель пермского отдела ЛПР Максим Зверев — помогают мне составлять к трёхсотлетию Перми новый фотоальбом, посвящённый пермской старине. Он называется «Юрятин». Туда войдут фотографии наиболее известных памятников архитектуры Перми.

Давайте конкретно по зданиям пройдёмся: какие из них сейчас в центре внимания и под наибольшей угрозой?

— Прежде всего, выделим Дом уездного земства на Пермской, 66. Его вид просто ужасает. Слава Богу, здание собираются приспособить под малую сцену ТЮЗа. Но вопрос здесь в другом: почему памятник так долго (с 2015 года) находился в таком состоянии? А дом Третьяковой на Советской, 32? Я, кстати, недавно составил петицию на имя Алексея Дёмкина с просьбой взять ситуацию со зданием под личный контроль. Наконец, старая водонапорная башня в стиле модерн, построенная в 1909 году. Она расположена на улице Барамзиной и в реестр ОКН не входит.

Вообще, исходя из вашего опыта, какие действия по защите наследия доступны каждому горожанину? Что в первую очередь стоит делать, куда писать?

— Прежде всего, не ленитесь фотографировать здания и выкладывать их у себя в социальных сетях. Полезно будет и обращаться в местные СМИ, составлять петиции. Лучше всего использовать сайт change.org.

Мы много говорим о реставрации зданий, но часто «реставрация» в пермском изводе оборачивается полным сносом и созданием новодела. Как это, например, отчасти происходит с Пивзаводом на Сибирской или с Лабазами. Многим эта практика кажется спорной, а вы как к ней относитесь?

— Я выскажу своё личное субъективное мнение, пусть простят меня мои коллеги-краеведы. Я поддерживаю возведение бывшего здания Пивоваренного завода «Прикамский». Я не вижу ничего страшного в том, что разрушенное историческое здание возводят вновь. Тем более, аналогичная ситуация была и в послевоенных Варшаве и Дрездене, где, как известно, были стёрты с лица земли исторические кварталы с домами и особняками, построенными за сотни лет до этого. Однако восстановили же по старинным фотографиям. Так почему у нас нельзя? Но всё же лучше не доводить наши пермские памятники старины до такого состояния. Болезнь проще предотвратить, чем лечить. Именно поэтому необходимо вовремя реагировать, если тому или иному памятнику угрожает судьба вышеупомянутого завода. Но, опять-таки, повторюсь: это моё частное мнение.

Например, новый мэр Перми заявил о планах по реформированию городской администрации, правда, оговорившись, назвал её «управляющей компанией».

«Я планирую небольшую реструктуризацию управляющей компании, возможно, изменение количества замов. Но её структура будет представлена на обсуждение несколько позже».

Про транспортную реформу

Будущее транспортной реформы и при новом градоначальнике остаётся туманным: он не рассказал о своих планах в этой отрасли, сославшись на ограниченное время доклада.

«Что касается дорог и транспорта, прекрасно понимаю, что главным вопросом остаётся завершение транспортной реформы. Однако в рамках доклада невозможно раскрыть весь этот вопрос целиком. Поэтому, если мне окажут доверие и выберут главой города, эта тема будет одной из приоритетных в моей деятельности».

Про экологию

На интересные выводы наводит сравнение заготовленной речи и «живых» ответов на вопросы. Например, в докладе Алексей Дёмкин называет экологию одной из приоритетных сфер деятельности администрации города и довольно пространно разворачивает этот тезис, упоминая снижение уровня негативного воздействия хозяйственной деятельности на здоровье населения, сохранение городских лесов, развитие особо охраняемых природных территорий, совершенствование системы озеленения города, организацию раздельного сбора отходов и другое.

Но вот отвечая на вопрос об очистке стоков вод, без которой загрязняются малые реки и в конечном итоге Кама, Алексей Дёмкин иначе расставил приоритеты между экологией и благоустройством.

«Безусловно, поверхностные воды сейчас попадают в малые реки с учётом жизнедеятельности человека. Мы не одну сотню лет застраивали город, и попробовать сейчас даже в горизонте 10 лет организовать систему сбора воды, чтобы она предварительно очищалась, а потом только сбрасывалась в малые реки, — недостижимая цель. Но проект „Зелёное кольцо“, благоустройство долины малых рек — это не пустой звук для меня, и мы будем уделять этому особое внимание, чтобы развивать долины малых рек, насыщая их дополнительными функциями отдыха для горожан. Реализовать эти проекты таким образом, чтобы со склонов продукты жизнедеятельности человека не попадали уже в реки».

Про общественное участие

Продолжая сравнение речи кандидата с ответами на вопросы депутатов: неоднозначно прозвучала позиция Алексея Дёмкина по поводу того, как он видит общественное участие в управлении городом. В подготовленной речи он говорил, что «развитие города должно идти в тесном взаимопонимании, во взаимодействии с населением».

«Совместно решаем — совместно делаем. И здесь я всецело рассчитываю на депутатский корпус Пермской городской думы и представителей общественности. Чтобы власть реально пользовалась доверием населения, необходимо постоянно использовать различные каналы связи: газеты, социальные сети, телевидение, интернет-сайты, разъяснительную работу через общественные центры, проведение публичных слушаний».

Однако позже, отвечая на вопрос о том, какие конкретные действия он планирует предпринять для организации реальной системы общественного участия, новый мэр сказал совсем другое. Он однозначно дал понять, что при принятии решений ограничится обсуждением с депутатами.

«Безусловно, я буду в первую очередь руководствоваться мнением представителей народа. А народ у нас представляют депутаты Пермской городской думы. И ваши конкретные предложения администрация будет рассматривать и совместно с депутатским корпусом принимать по ним решения».

Про развитие центра и районов

Наконец, Алексей Дёмкин рассказал о том, что не даёт ему спать: оказалось, что это проблема территориальной растянутости Перми. В докладе он упомянул о том, что одна из главных задач администрации — найти золотую середину между развитием городского центра и улучшением локальных инфраструктур.

В своём докладе я говорил, что мы будем равноценно развивать и центр, и отдалённые районы. Но с другой стороны, если мы будем такой же уровень комфорта давать в наших отдалённых районах, то экономика города не выдержит. Для того, чтобы город наш стал раем при таком же уровне доходов, нам нужно, чтобы 200 тысяч жителей было сосредоточено в центральном планировочном районе. Задача непростая, в постоянном поиске, она не даёт мне спать пока.

Правда, позже выяснилось, что в планах нового главы привлекать средства самих жителей для благоустройства частного сектора.

В то же время, мировой опыт (и даже опыт ряда других российских городов) показывает, что современное искусство может стать мощным драйвером для всестороннего развития. Так почему же в Перми всё происходит так, как происходит? Ответить на этот вопрос трудно, но ясно одно: эта тема не должна исчезать с городской повестки. Именно поэтому на базе Центра городской культуры состоялась дискуссия под названием «Зачем городу современное искусство, а современному искусству город?», в которой приняли участие пермские художники, общественники, коллекционеры и представители музейного сообщества. Интернет-журнал «Звезда» с сокращениями публикует несколько ключевых выступлений.

Наиля Аллахвердиева, руководитель музея PERMM

— Сейчас я очень переживаю относительно перспектив развития музея PERMM в городе. Дело в том, что я в принципе перестала понимать, как на данном этапе формулируется культурная политика, связанная с развитием современного искусства в Перми. Мне кажется, [со стороны властей] сегодня есть ощущение глубокого непонимания, зачем современное искусство в принципе нужно городу. Более десяти последних лет вся история его динамического развития на территории связана с ролью политического заказчика. В этом смысле разговор тоже касается того, как постоянно сменяемые заказчики в виде новых политических элит видят и представляют себе соответствующие перспективы развития. А ведь именно исходя из этого мы должны делать выводы, как нам поступать, как нам аргументировать позицию и влиять на эти перспективы. А смены политических команд каждый раз радикально меняют эти представления.

До «культурного проекта» Пермь не была в фарватере современного искусства, хотя в Екатеринбурге к тому моменту, например, существовал филиал ГЦСИ, поэтому и динамика развития этой сферы в двух городах радикально отличалась. Но тут появился музей PERMM, который мыслился как супер-амбициозный проект в рамках территориального развития города. С тех пор многое изменилось, и это наследие, кроме всего прочего, стало причиной определённых комплексов: мы всё ещё соизмеряем себя с амбициозным периодом и нам сложно от него отключиться и выйти за рамки этого контекста. А ведь чем больше проходит времени, тем более призрачными становятся наши шансы вернуться в исходную точку. Поэтому есть потребность в новой стратегии, но как её можно спроектировать, если контекст радикально поменялся, а концепция развития территории формируется ситуационно?

Когда в истории музея PERMM произошёл кризис, связанный с увольнением Марата Гельмана и предписанием, в соответствии с которым PERMM должен был покинуть аварийный Речной вокзал, мы рассматривали ситуацию как патовую: содержательная стратегия музея дала сбой и надо было её менять. Первые несколько лет после этого кризиса, когда музей переехал в здание на бульваре Гагарина, я занималась преимущественно работой над ошибками: я понимала, что одним из проблемных аспектов был тот факт, что музей с момента своего создания активно находился в политическом поле и поэтому являлся заложником множества спекуляций. Первое время я сводила деятельность к попытке выйти из этого поля.

Однако вместе с этим неизбежно случился и выход из поля смыслов, нужно было искать новые. И мы изменили отношение к городу, музей стал активно работать со смыслами территории. В этом плане федеральная повестка сменилась на локальную. Мы стали, возможно, менее видимы в федеральной повестке, но мы надеялись, что эта работа приведёт нас к возвращению музею всех масштабов деятельности, которые когда-то были у него. Но, как уже было сказано, чем больше проходит времени, тем сильнее истончается эта иллюзия.

Хороший вопрос — что являет собой музей, когда у него фактически нет собственного здания. Бесконечное откладывание создания полноценного стабильного музея и его вечное проектирование приведёт к тому, что мы не сможем гарантировать сохранность музейной команды в том виде, какой есть сейчас. Правда, я не думаю, что это является проблемой для местной власти, которая, по сути, мыслит в рамках установки «незаменимых у нас нет».

Если музей представляет собой некую рамку деятельности, то почему бы эту рамку не расширить и не передать нам в управление завод Шпагина, ведь тогда у нас хотя бы рамочно будет возможность расти. На сегодня в качестве альтернатив нам предлагают только паллиативные варианты, которые для нас очень сложны: они предполагают, что мы можем переехать ещё куда-то на временное размещение, а ведь любой переезд очень энергозатратен. А какого-то решения, отличного от паллиативного, нам не предлагается, ведь музей не проектируется как часть серьёзной территориальной стратегии. Такое впечатление, что в глазах чиновников музей, несмотря на наши очевидные успехи, является скорее репутационной помехой и его, по их мнению, просто надо куда-то приткнуть.

В конечном итоге, тот факт, что ничего существенного в этом направлении не происходит, является крайне негативным фактором, который повлечёт за собой утрату доверия к идеям какого-то территориального развития. Растущий скептицизм размывает критическую социальную позицию, которая для нас могла бы стать возможностью аргументации, что столько ждать и бездействовать просто неприлично.

Музей современного искусства должен проектироваться как серьёзный и важный инструмент территориального развития. В противном случае мы получаем воронку для высасывания бюджетных денег без видимых результатов. На сегодняшний день проектирование процессов не ведётся, причём мы понимаем, как это нужно делать, но не можем сдвинуться в этом вопросе дальше собственных границ компетенции.

Кроме того, есть проблема инфраструктурного развития. Невзирая на то, что мы последние шесть лет укоренялись в городе, под нами нет базы, которая позволяла бы уверенно чувствовать себя сегодня и в будущем. В Перми не хватает галерей современного искусства — сегодня их просто нет. У нас нет и чёткой образовательной инфраструктуры — она очень слабая. Сама система производства современного искусства на территории просто не проектируется.

Никита Семёнов, арт-директор школы дизайна «Точка»

— Несколько лет назад я был в Екатеринбурге, и там мы посетили частную галерею. В то время у нас в Перми ничего подобного не было — то есть, музей современного искусства уже был, но не существовало каких-то других инициатив такого плана. Возможно, существовала разве что арт-резиденция, но она была и остаётся довольно непонятным проектом. Сейчас ситуация в этом смысле меняется, и хорошо: как раз тогда я почувствовал, как искусство может становиться инструментом для познания города, какого-то отдельного явления или объекта.

Причём в той галерее, о которой я говорил, как раз была экспозиция, посвящённая Екатеринбургу. А у нас редко задумываются об осмыслении города посредством искусства. Этот процесс, конечно, идёт так или иначе, но мне кажется, что инициируется он по большей части снизу, а вот город не понимает, зачем ему всё это нужно: возможно, ему просто плохо объясняют, возможно, он не хочет прислушиваться к объяснениям. В школе «Точка» мы стараемся использовать искусство и дизайн, потому то они тесно связаны и представляют собой отличные инструменты для познания окружающего мира.

Мне кажется, что город, хоть и является спонсором институций, но не понимает их цели, у города нет стратегии «окультуривания» людей, несмотря на то что это важный инструмент для городских преобразований. Но его не воспринимают таковым, а искусство оценивают с точки зрения затраченных на него средств. Более того, даже сами культурные организации не до конца это понимают: нередко вся стратегия ограничивается подходом «вот мы сделали выставку, приходите и окультуривайтесь», а ведь стратегия вовлечения людей в искусство тоже должна быть, и она, как правило, довольно сложная. Сейчас мало организаций, которые это понимают. Музей современного искусства в этом смысле флагманский проект, и хорошо, если он будет действовать на заводе Шпагина, если Наиля готова взять на себя эту территорию. Но нам необходимы и локальные очаги развития: если в районах их не появится, то одной только централизованной активностью проблемы не решить.

Надежда Агишева, руководитель фонда «Новая коллекция», депутат ПГД

— Наиля нарисовала хороший образ — образ музея, который как бы подвешен и ни на что не опирается. Я хочу высказаться об этом с точки зрения моего депутатского опыта и понимания того, как сегодня устроена система управления культурой в городе, крае и стране. Так сложилось — и это, на мой взгляд, сильно затрудняет взаимодействие системы городских сообществ с крупными институциями — что у нас у всех разные полномочия. Оперный театр, Театр-Театр, Музей современного искусства, Пермская галерея формально не подчиняются муниципальной власти и не финансируются ей.

Когда мы с Наилёй пытались отыскать возможности для соответствующей коммуникации, выяснилось, что законодательство затрудняет участие муниципалитета во взаимодействии с учреждениями. И на самом деле, вопрос, заявленный в качестве основного на нашей дискуссии, на мой взгляд, должен стоять ещё шире: поддерживает ли город не только современное, но и вообще какое-либо искусство? На этот вопрос есть достаточно простой ответ: механизмы такой поддержки очень устарели. Город или поддерживает муниципальные учреждения (ТЮЗ, театр «У Моста»), или — единственный механизм — поддерживает отдельные мероприятия. Ну, ещё есть совсем мелочи, вроде поддержки творческих союзов или безвозмездной передачи мастерских в пользование художникам (последнее, кстати, хорошо и правильно; другой вопрос, как эта форма поддержки распределяется между молодыми современными художниками и художниками, скажем так, традиционной школы).

Даже если сообщества будут продвигать идею более эффективного взаимодействия и управления культурой, существующие механизмы — не самые эффективные и довольно грубые. Так что у меня есть мысль: институции и художники должны внятно сформулировать цели и задачи, которые они могут подать городу. Здесь несколько перспективных направлений: прежде всего, это участие современных художников в пространственном развитии города — то, что отлично делала паблик-арт программа музея PERMM. Это самый короткий путь к зрителю, а кроме того, самый короткий путь к большой дискуссии, ведь нет ничего плохого в том, что люди критикуют тех же «Красных человечков», дискуссия всегда должна быть. Кстати, если мы вспомним дискуссию о том, надо ли реставрировать «Пермские ворота», группа, которая выступала против исключения объекта из городской среды, оказалась достаточно значимой и влиятельной: у власти нет никаких оговорок по этому поводу, все понимают, что этот объект уже стал городским брендом и вполне себе отработал расходы на него.

Следующий шаг: современное искусство должно восприниматься как ресурс для развития креативных индустрий. Креативная экономика может использовать любое искусство для своего развития, но современное искусство и дизайн тут имеют огромный экономический потенциал. В этом отношении, как мне кажется, запустились определённые процессы: дело не только в трендах, но и в понимании ресурса креативной экономики и увеличении её доли в экономике региона. Такая задача стоит на повестке дня, а вот обсуждать её нужно, пожалуй, не с чиновниками от культуры, а с теми представителями власти, которые отвечают за развитие экономики.

Ну и третий аспект: культура, искусство как фактор решения социальных проблем. Мы должны дать голос уязвимым категориям, дать им возможность самореализоваться вокруг проектов в области дизайна и искусства. Музей PERMM этим активно занимается. Другое дело, что город не выступает заказчиком, а эта тема в чистом виде муниципальная, ведь краевая власть очень далека от жителей города. Как раз город, сформировав соответствующее предложение, может стать заказчиком именно этих направлений, в идеале, в лице представителей департамента социальной политики.

Илья Гришаев, художник

— У меня есть ощущение повторяемости: понятно, что искусство необходимо городу, но при этом все бесконечно продолжают обсуждать этот вопрос. Мне кажется, мы все в каком-то смысле заложники «культурного проекта» и того искусства, которое появилось в Перми в его эпоху. Я иногда спрашиваю себя: было ли здесь вообще современное искусство до этого мегапроекта, привнесённого извне? Понятно, что современное искусство — это не институции и не работа различных департаментов, а нечто, что распространяется в эфире вокруг нас, и вопрос в том, замечаем мы это или нет.

Проблема в том, что мы склонны воспринимать современное искусство как нечто целостное, но я вижу это явление очень разным и многогранным. С точки зрения музея PERMM оно одно, с точки зрения уличных художников — другое, с точки зрения министерств и департаментов — третье. Способ создать коммуникацию, способ выйти из этого бесконечно повторяющегося цикла в том, чтобы встретиться и начать говорить. Собравшиеся здесь — это ресурс, ведь мы создаём что-то, аккумулируем наш труд и делимся его плодами друг с другом. Важна и образовательная деятельность. В этом можно убедиться, когда мы создаём паблик-арт проекты и фиксируем разрыв [между художником и горожанином, зрителем]. Этот разрыв существует и сейчас, и его можно преодолеть, только закрыв гештальт «культурной революции», проработав её травму — именно это и делается посредством диалога и посредством образовательных проектов.

Арсений Сергеев, художник, куратор проектов современного искусства

— Вопрос, зачем нужно современное искусство, задан верно, но в выступлениях чёткий ответ на него не формулируется. Между тем, мы по умолчанию понимаем, что современное искусство полезно городу, что оно являет собой необходимый компонент развития. Если мы его удаляем, развитие прекращается.

Если уж говорить о философии деятельности художников на определённой территории, в городе и в стране, это вполне фундаментальные вещи. Давайте оглядимся: мы увидим, что практически всё, что нас окружает, нарисовано художниками. Так как вообще можно сомневаться в необходимости искусства? Его главная, принципиальная, фундаментальная функция не развлечение, не душевный отдых и даже не познание окружающего мира. Его главная функция — моделирование реальности. Вы не можете ничего создать до того, как это что-то будет нарисовано, визуализировано.

Людям, которые принимают решения о финансировании связанных с искусством проектов, надо постоянно напоминать, какой в этом смысл и зачем это нужно. Они спрашивают: «Какая в этом выгода?», а философскую рамку легко опускают просто по той причине, что у них есть текущие задачи, которые нужно выполнять. Мы говорим о пользе искусства, но нужно ещё и подтверждать это, и здесь важен момент постоянной актуализации модельной функции искусства. Сегодня естественен тренд на свёртывание всякого развития, этому тренду нужно противостоять, а это возможно только при помощи совместных усилий.

Параллельно вновь высветилась тема отношений школьников и студентов с учителями. В Перми случился скандал, когда была опубликована запись разговора соцпедагогов с учащейся колледжа, которая ходила на митинги. Несмотря на то, что студентка — совершеннолетняя, педагоги объясняли свои действия именно заботой о детях.

Так как же относиться к участию детей в политических акциях?

Сегодня дискутируют на эту тему педагог и правозащитница Мария Горбач и Уполномоченный по правам детей в Пермском крае Светлана Денисова.