X

Citizen

Сегодня
Вчера
15 сентября 2017
14 сентября 2017
13 сентября 2017
12 сентября 2017
11 сентября 2017
08 сентября 2017
07 сентября 2017
06 сентября 2017
05 сентября 2017
03 сентября 2017

Камни памяти. Столкновения истории «большой» и «малой»: возможен ли компромисс?

6статей

Самое важное, что было на общественном фестивале «Мосты-2017»

Почему история до сих пор остаётся полем ожесточённой идеологической борьбы? Как создаются исторические мифы и чем они опасны? Что такое постпамять и как она «работает» в эпоху постправды? На эти и другие вопросы попытались ответить участники дискуссии «Политика памяти в современной России, или как уцелеть на полях сражений российской Клио?» Она состоялась в Центре городской культуры в рамках фестиваля «Мосты».

Предваряя обсуждение, с небольшой лекцией выступил кандидат философских наук, доцент НИУ «Высшая школа экономики» Алексей Каменских. Учёный рассказал о двух подходах к изучению истории и о том, что её в России до сих пор пишут политически.

Многоголосье пространств и памяти

По мнению Каменских, существует закрытый и открытый нарратив НарративИзложение взаимосвязанных событий. Закрытый начал складываться ещё при Николае Карамзине, авторе многотомной «Истории государства Российского». «Екатерина очистила русское самодержавие» — характерная цитата карамзинских сочинений, в ней — политическая модель, которая представляет сущность российской истории. Главная черта закрытого исторического нарратива, по словам спикера, — направленность исторического процесса, который движется к заданной цели.

Основной конфликт в исторических дискуссиях последних десятилетий складывается как раз между закрытым (имперским, большим, государственным) и открытым (человеческим, семейным, малым) нарративами. Учёный считает, что первый до сих пор определяет историческое самосознание большинства наших соотечественников. Ему же подчинена концепция нового учебно-методического комплекса по отечественной истории, где сделана попытка привести к общему знаменателю трудные страницы прошлого.

Фото: Галина Сущек

Нас всех когда-то учили, что существуют незыблемые исторические законы — такие же непреложные и объективные, как и законы физики. Убеждённость в этом является центральным моментом любого типа закрытого нарратива, — пояснил Алексей Каменских. — В основе гегелевского, марксистского, контовского, шпенглеровского или имперского нарративов лежит поступь незыблемого Духа Истории, который прокладывает себе путь через многочисленные мелочи, не исключая человеческие судьбы.

У закрытых исторических нарративов нет альтернативы, и они, по мнению Каменских, абсолютизируют одно из начал: политическое, конфессиональное или классовое -ведь мораль буржуазии не может быть моралью пролетариата. Открытых исторических нарративов гораздо меньше, и они начинают выступать сколько-нибудь ярко, широко и публично лишь к началу XX столетия. Для них характерен голос человека, а не партии, нации или класса. «Многоголосье пространств и памяти выступает в этом случае как результат осознанного усилия», — резюмировал историк.

После выступления Алексея Каменских был объявлен «свободный микрофон» для сидящих в зале. На правах модератора встречи первое слово взяла Галина Янковская, доктор исторических наук, доцент, профессор кафедры новейшей истории России ПГНИУ. По её словам, сегодня важно понять, почему мы возвращаемся к закрытым нарративам.

Фото: Максим Артамонов

Это происходит, потому что сейчас мы строим новую российскую нацию. Её нет, как нет и символического конструкта, вокруг которого будет объединяться общество, — поделилась соображениями спикер. — Именно поэтому идёт такой мощный поворот в эту сторону. То же самое происходит в странах бывшего СССР. Везде идёт строительство новых независимых государств, хотя в начале 90-ых нам казалось, что эпоха национальных государств закончилась. Тогда же нам, кстати, казалось, что и религиозная эпоха завершилась, и мы живём в эпоху постсекулярности...

«Память (та, что существует вне и независимо от истории как сферы профессионального знания) — очень многослойное и сложное понятие», — считает Янковская. Есть память личная или семейная. Есть коммуникативная — та, что передаётся между людьми. Есть коллективная — не только наше личное воспоминание, но всё, что сформировано обществом и его культурой.

Кроме того (и это ещё больше всё усложняет), есть постпамять — то, о чём мы помнить не можем, память третьего поколения о событиях, которые переживали деды, не наше непосредственное переживание, а нечто иное, что мы вообразили о прошлом. Постпамять соседствует с трудным для признания современными историками явлением, получившим название «постфакт». «Мы живём в ситуациях постправды, когда достоверное знание, архивный источник, совершенно точно установленный факт не являются аргументами. Когда эмоция, аффект важнее знания. Это и есть постфакт или постзнание», — объяснила Янковская.

Столкновение подходов: есть или нет?

Координатор Общественной организации гражданских активистов (ОГрА) и член координационного совета «Союза защиты пермяков» Михаил Касимов считает, что открытый и закрытый нарративы сталкиваются сегодня всякий раз, как только начинают говорить об истории. Столкновение нередко заканчивается проявлениями агрессии одной из сторон.

Фото: Галина Сущек

Название дискуссии Касимову не понравилось. Он посчитал, что в нём участники «сражения» априори поставлены в позицию жертвы, которая лишь в идеальном случае уцелеет. «В военном деле вопрос ставится иначе: „Как не дать противнику сбежать с поля боя?“», — заявил активист.

Уполномоченный по правам человека в Пермском крае Татьяна Марголина вспомнила, что, когда на одном из экономических форумов в Перми Совет по правам человека впервые в истории России предложил концепцию по увековечению памяти жертв политических репрессий, общество неожиданно разделилось на два лагеря. Столкновения продолжаются и сейчас, когда концепция утверждена на федеральном уровне и транслирует новое отношение и к Гражданской войне, и к Октябрьской революции, и к периоду сталинского террора.

Например, когда начинаешь разбираться с тем же литовским памятником, оказывается, что в голове у людей другой образ прошлого. Они видят государственный подход, но мировоззренческая установка заставляет действовать по-другому. Мне кажется, что выход из ситуации — в убеждённости исследователей, краеведов, которые проводят свою громадную работу. Отдельные субъекты могут вывести всё это на такой уровень, когда хочешь — не хочешь, а придётся считаться.

Фото: Максим Артамонов

Однако концепцию противостояния закрытых и открытых исторических нарративов поддержали не все участники дискуссии. Заведующий кафедрой журналистики и массовых коммуникаций филологического факультета ПГНИУ Владимир Абашев обратил внимание на оценочность разделения.

В вашем выступлении [выступлении Алексея Каменских — Прим.ред.] был некий ценностный акцент: закрытые нарративы — это не совсем хорошо, а открытые — очень хорошо. Но открытые нарративы уводят в частные, малые истории. А у человека есть потребность в Большой Истории и большом нарративе, который бы охватывал всё прошлое, связывал с настоящим и выводил куда-то в будущее. Поэтому, мне кажется, закрытые нарративы — это нарративы Большой истории, и она необходима.

Фото: Максим Артамонов

Второе соображение Владимира Абашева касалось зацикленности на прошлом: постоянное «было-было-было», которое означает, что у нас есть серьёзные проблемы с будущим — нет его образа.

У советского общества был сильный козырь в руках, и работал он очень мощно. По крайней мере, во второй половине 50-х, в 60-е годы. Образ будущего консолидировал, вызывал мощный взрыв энтузиазма, национальной и творческой энергии. Да, он утопический, но он мог рационализироваться постепенно, просто правящие элиты не нашли в себе ни способности к историческому мышлению, ни способности к некоему самоопределению. Забота о власти перевесила.

Время собирать камни

Своеобразным резюме обсуждения можно назвать выступления доцента кафедры культурологии ПГГПУ Олега Лысенко и доцента кафедры всеобщей истории ПГНИУ, кандидата исторических наук Вячеслава Ракова.

Лысенко, отвечая на вопрос, вынесенный в название дискуссии, заявил, что официальная государственная политика должна использовать другие виды памяти, в том числе, семейную.

Фото: Максим Артамонов

Это можно делать через те же самые школьные практики. Написание сочинений к 9 мая о своих предках, которые воевали, стенгазеты... — объяснил свою мысль спикер. — По необходимости официальная память — очень упрощённая, непротиворечивая. В ней отмечены основные вехи, в которых уже можно делать отступления, вписывая их в большой нарратив. Семейные истории гораздо более сложны, часто между официальной историей и семейным нарративом возникают сёрьезные противоречия, вплоть до серьёзых травматических столкновений. По официальному нарративу мои дедушки должны быть героями, с другой стороны, они не вписываются в канон героев официальной истории. Здесь основное поле для конфликта и раздрая.

А Вячеслав Раков призвал вести «постоянные раскопки на территории памяти» и начать наконец собирать камни.

Фото: Максим Артамонов

В XIX веке преобладали жёсткие нарративы. Складываются национальные государства, историки работают над созданием образа, вокруг которого происходит собирание народа. Всё лишнее отметается, минимум рефлексии, максимум вдохновения и энтузиазма.

Начиная со второй половины XX века, возникает параллель -память индивидуальная, человеческая. Люди понимают, что нельзя навязывать память. В 1940-х годах появляется термин «менталитет»: история должна говорить сама, в деталях, мелочах, в истории тоже присутствует подсознательное, и оно должно проговариваться. Всё это заканчивается в 1970-80-е годы, когда происходит «мемориальный бум» (создание культа вокруг значимых исторических событий вроде Великой отечественной войны — Прим.авт.).

Мы не артикулировали этот тренд, но с ним нужно работать. Мы должны быть открыты памяти и вести постоянные раскопки на её территории. Следовательно, нужна рефлексия. Те народы, которые это утрачивают, теряют себя.

Второй тренд, который отметил Вячеслав Раков, — собирание или интеграция памяти. Здесь историк неожиданно высказался в поддержку единого учебника истории. Но такого, в котором были бы собраны все «камни памяти».

Открытый нарратив, безусловно, лучше закрытого, но, если мы скатываемся в последователи альтернативной истории, камни рассыпаются, и мы опять не находим себя. Должен быть один учебник истории, но такой, в котором были бы собраны все камни. Время собирать камни, время — не для конфронтации. Не нужно уподобляться другим, которые настаивают только на своём и ничего больше не слышат, не нужно либерального доктринёрства. Мы должны быть открыты и давать слово альтернативам, при этом выделяя главное. Ничего другого не остаётся.

Подводя итоги, участники дискуссии сошлись во мнении, что сегодня история становится по-настоящему публичной, и общество предельно чётко сформулировало запрос на память. Причём и «большую», и «малую».

***